Глава 3

Марк вталкивает меня в женский туалет, и я чувствую как дикое, втоптанное куда-то в самую глубь подсознания сумасшествие лавиной пережитого смывает осторожность. Мои руки обвивают его плечи, притягивают к себе: нетерпеливо, алчно, ближе, до упора, до самовозгорания… Пых, и вместо кожи — оголённые нервы. Нас не волнует то, что в кабинках могут оказаться люди, мы не озираемся, чтобы проверить наличие камер, мы существуем в отдельном мире вмещающим только двоих. Здесь. Сейчас. Наспех стирая грани запретов.

Его жёсткие губы жадно скользят по моей шее, подрывая принятое накануне решение сохранять ясную голову, подминая способность держать себя в руках. Не отгорело же ни черта. Ни капельки. На что я надеялась, рассчитывая выжить в этой войне? Сколько ещё нужно падать, чтобы признать свою от него зависимость?

Вместе разобьёмся, только так, но напоследок я досыта напьюсь его агонией. А сейчас, прислонившись спиной к мраморной стойке, в которую встроен ряд раковин, отрывисто шепчу ненавистное имя, и многолетние планы мести теряют чёткость с каждой горячей влажной отметиной, оставленной его ртом. Пусть хоть хребтом наружу вывернет, но это будет после. В этот короткий миг мне хочется стать с ним одним целым, гореть от страсти, а не от мучительной ненависти к самому желанному и жестокому из всех известных мне существ.

— Даринка… вроде уже не сопляк, что же ты со мной делаешь?

Пролом внутри. Напомнил — как стилетом по живому. До немого воя и жажды вскрыть его грудную клетку, чтобы выскоблить оттуда всю ту гниль, что заменяет сердце. На миг представляю как, затягиваю на его шее галстук, удушьем воздавая долги прошлого, но вместо этого тянусь за поцелуем, в который вкладываю все чувства, сжигающие меня изнутри с того самого момента как он швырнул моё завтра в урну. Нет в нём раскаяния, и жалости нет к той, прошлой мне — использованной, напуганной. Зато появилась страсть, что в разы выгоднее и слаще.

Я едва успеваю глотнуть воздуха, прежде чем Марк утягивает меня в ближайшую кабинку и, не глядя, задвигает на двери щеколду. Пальцами ловко подхватывает расшитую блёстками тесёмку вечернего платья и дразняще, касаясь невесомыми движениями моей кожи, спускает бретельку до самого локтя пока вторая рука, наоборот, скользит вверх по дорожке позвонков, спеша к выбившимся из строгой укладки локонам. Мой судорожный выдох — его усмешка, осязаемым шелестом по задней части шеи. Марк замирает, словно всерьёз задумавшись — продолжить ли? И это нарочитое промедление заставляет всё моё естество взвиться от возбуждения. Мне мало его касаний, я хочу видеть свой триумф воочию с первых рядов.

Развернувшись к нему лицом, утыкаюсь в слегка небритую щеку, вкусно пахнущую сандалом с пряными нотами шафрана. Полузабытый аромат заползает в ноздри обволакивающим облаком, наполняя лёгкие страстью и горечью. Того мальчика, пахнувшего жаром догорающего лета больше нет, он вырос, растаял вместе с пустыми мечтами, оставив за собой лишь промозглую хмарь из безутешных слёз и пустых сожалений. А мне так хочется забыться, отогреться, и голову кружит от его настойчивости, выводя взбесившиеся гормоны из-под контроля. Я помню, зачем здесь. Помню, ради чего все эти уловки, ухищрения… но близость Марка неожиданно обезоруживает. Изощрённо убивает с каждым новым вдохом его одеколона. Он находит мои губы, когда я опьянённо повторяю любимое имя, и сжимает мою грудь через материю платья. Напористо сжимает, требовательно.

"Прости, дорогой, я не стану сопротивляться, в этот раз я утащу тебя за собой", усмехаюсь про себя и сосредоточенно расстёгиваю пуговицы на белоснежной рубашке, одну за одной, не переставая при этом считать их количество. Шепчу себе под нос: раз, два, три, четыре. Остаётся ещё три и Марк у меня на крючке. Я вызубрила это ненавистное число семь. Его помнят пальцы, ведь я точно так же считаю их каждый раз, когда мне приходится раздевать Богдана, с одной только целью — не сойти с ума занимаясь сексом с нелюбимым мужчиной.

Но сегодня мой вечер и досчитав до семи, мне подарят восьмое чудо-света, а не привычную симуляцию оргазма.

Марк отстраняется, чтобы опаляя сорванным дыханием мои губы, коротким движением руки дёрнуть пряжку своего ремня.

Вж-ж-жик — протяжный звук бегунка вниз по молнии оседает горячим свинцом внизу живота, оправдывая полученное им в юности прозвище.

"Сколько времени нужно Живилову, чтобы свести с ума девушку? Достаточно вжикнуть молнией на брюках", всегда так было. С каждой. Чем он и беззастенчиво пользовался. А я-то наивно верила, что с лихвой хлебнув его "заботы", могу считаться исключением. Проще сыграть в ящик, потому что ни разлука в десять лет, ни боль, ни предательство ничего не изменили.

Полустон, ещё один глубокий, на сей раз грубый поцелуй — нетерпение лавой от него ко мне. Наше дыхание быстрое, приглушённое, как перед прыжком в бесконечность. Марк сам на грани, торопливо задирает подол платья до самой талии, а я инстинктивно закидываю ногу ему на бедро, со всхлипом вцепляясь в напряжённые плечи. Порывистым движением он выпускает свою возбуждённую плоть, касаясь ею ажурной кромки белья, за которой всё давно готово и пылает от желания принять его в себя. Смотрит в глаза, искушающе, нагло, ясно осознавая свою власть надо мной. Плавно очерчивает пальцем тонкую полоску кружева, ныряя в меня и следуя на поиски чувственной точки, подрагивая внутри и вожделея снаружи. Резко сдвигает мешающую ткань, сменяя влажный палец на напряжённый, ждущий своей очереди член, чтобы пронзить сотней колких искр, врывающихся в меня вместе с ним. Мы одно целое. Губы к губам, кожа к коже, никаких барьеров, даже вопроса не звучит о предохранении. Но слышен бешеный ритм сердечной мышцы, наперебой стучащий в каждой клетке наших тел: в моём — истосковавшемся и в его — возбуждённом до предела.

Глухо выдохнув, Марк припирает меня обнажённой спиной к холодной мраморной плитке, чтобы толкнуться в меня как можно глубже. Первый раз — сдержанно дразняще, топит в горячей патоке единения. Второй — решительнее, срываясь на рык, пряча его в краешке острой ключицы, а я и крикнуть не могу, охваченная волной кристального блаженства. Только бесшумно хватаю воздух открытым ртом, отгоняя предательские мысли о том, что хочу секса лишь с Марком.

Неважно где — на сеновале или в туалете элитного ресторана, лишь бы забыть о нём хоть на пару секунд… с ним же.

Ладонь его подныривает под подколенную ямку, усиливая сгибание моей ноги, толи в поиске опоры, толи намереваясь доставить большее наслаждение. Хочу шепнуть, что это лишнее, ведь я и так оторвана от реальности простыми фрикциями, как сорванный с опозданием календарный лист, но получается жалко и невнятно.

Скользнув рукой по моему бедру, Марк накрывает ею шрам на коленке — словно специально искал. Неужели помнит — свою метку, оставленную на моём теле по неосторожности еще в нашем юношестве. Теперь он гладит её, в такт ритмичным толчкам с нажимом обводя контур «плейбоевского кролика» грубоватой подушечкой большого пальца. Кожу в этом месте начинает саднить, словно она как тогда разорвана до мяса, которое он сдуру залепил ватой. Но физической боли так некстати вернувшейся из прошлого не сравниться с болью душевной, раздирающей незажившее сердце. Шрамы на нём вновь расходятся, истекая кровью от близости с человеком, по которому я тоскую и ненавижу одновременно.

Марк ничего этого не видит, ему и тогда не было никакого дела. Он молча наслаждается биением под собой моего тела. Откинув голову, дышит со свистом и ускоряет темп, вынуждая меня плотнее прижиматься к взмокшему торсу, вцепившись в борта расстёгнутого пиджака. Платье шуршит в такт нашим движениям, царапая разгоряченные тела острыми чешуйками пайеток. Предвидя скорую кульминацию, подстраиваюсь под его темп, чтобы нас накрыло вместе. С его последним рывком я впиваюсь губами в открытую шею, жадно пробуя забытый вкус его кожи пряной от капелек пота. Марк дёргается, в попытке предотвратить мои действия.

Слишком поздно, шикарный засос уже расцвёл на самом видном месте и это только первый шаг на пути к цели.

— Дара, чтоб тебя, — почти скидывая меня, шипит он рассерженной змеей, совершенно не понимая, что мой уксус куда страшнее его бесполезного шипения. — Что на тебя нашло?

Молчу, смиренно поправляя бельё и платье, всё ещё ощущая его семя между своих ног, липким доказательством слабости Марка перед той, какой я стала. Даже не собираюсь ждать его или выяснять отношения. Блажь, отхлынув вместе с возбуждением, не бурлит больше в крови, но и не проходит бесследно, оглушительным воем призывая не расслабляться. Первый раунд мой, хотя победа мерзким послевкусием щиплет язык.

— И часто ты такое практикуешь? — нагнав меня у самого входа в зал, не унимается Марк. В его властном тоне парадоксально звенят уязвлённые нотки, а рывок, которым он перехват мою руку лучший индикатор рухнувшего самоконтроля.

Карие глаза пылают яростью, призывая меня широко улыбнуться. Нечасто успех даётся так просто.

— Мне можно. Это своего рода прощание с холостяцкой жизнью. Неплохой секс перед отличным замужеством.

— Кому ты врешь? — бросает он сквозь сцепленные зубы, продолжая стискивать моё запястье, и безотчётно вычерчивать подушечкой пальца выступающую на нём костяшку. — Будь твоё замужество отличным, разве бы ты раздвинула ноги?

— Вжик, извини, но ты теряешь сноровку.

— Абсурд. Кто угодно, только не я, — он отпускает мою руку и самоуверенно усмехается, потирая пальцами "подарок" на своей шее. — Придумай что-нибудь поубедительнее.

— Марк, Дарина. — За нашими спинами внезапно вырастает Богдан под руку со своей маленькой принцессой — Ангелиной. Вернее принцесса-то давно уже нарастила густые ресницы и даже успела накачать грудь и губы, всё в меру, но я-то помню, какой эфемерной она была в свои двадцать. Не каждая балерина могла похвастаться похожей хрупкостью. Кажется, от былой Гели осталось только величественно-брезгливое выражение лица и капризный прищур фиалковых глаз. — Вижу, вы уже успели познакомиться?

В блекло-голубых глазах Богдана сверкнул недоумённый интерес.

— Мы с Марком росли по соседству, — отзываюсь поспешно, тесно прильнув к руке своего великовозрастного жениха.

Богдан слегка вздрагивает от неожиданности, наверняка помечая себе повторить со мной личный свод правил о поведении на людях, но Живилов к счастью этого не видит. Он сосредоточенно пытается спрятать свою "метку" от пронзительных глаз жены для чего ловко ретируется ей за спину.

Я ухмыляюсь, упиваясь его вопросительным — неистово торгующимся с логикой — взглядом, гадая, насколько наглым с моей стороны будет оставить на губах будущего супруга нежный поцелуй. Это не будет лицемерием, ведь Богдан мне действительно нравится, очень нравится… как человек.

И не решаюсь.

"Грешно использовать людей, какими бы оправданными ни казались мотивы", с упреком шелестит в ушах скрипучий голос бабушки. Звонила мне вчера, сама. Как почувствовала.

"Да, бабуль, нужно уметь прощать", в очередной раз согласилась я, не желая её расстраивать.

Только лично мне ничего уже не нужно. Кроме мести. Раздам долги, каким бы трудным и невозможным это ни казалось, а затем посвящу всю себя Богдану. Расплачусь за ложь… но это будет после.

Не будет мне покоя пока Живилов счастлив. Его самодовольная надменность не даёт и шанса выпутаться из паутины тяжёлых воспоминаний и боли. Мне неловко перед бабушкой, стыдно перед женихом, но отказаться от задуманного я уже не сумею.

— Ну раз вы с Марком знакомы, — продолжает тем временем Богдан, сгорая от нетерпения поделиться новостью. — Тогда познакомься, родная, с моей любимой дочерью. Ангелина, это Дарина — я тебе о ней рассказывал. В конце этого месяца мы официально распишемся.

— Приятно познакомиться, — коротко, не дружелюбнее, чем того требуют приличия, улыбаюсь Геле.

Мне больно.

Перевожу взгляд на побледневшего Марка.

Господи, как же мне больно…

Криво усмехаюсь бывшему соседу. Его ярость заставляет вскипать мой триумф, гонит его дальше и выше, к чёрной дыре, где когда-то в жутких муках умирала вера в добро и справедливость.