Глава 4

2008 год

Солнце знойным маревом заливает склоны над небольшим оврагом, укрытым, словно куполом корнями старой ольхи. Слева виднеется бабушкин огород, густо расчерченный рядами кукурузы и покосившийся от времени сенник, справа — жиденькая сосновая роща, за которой расстилается живописное озеро. Ветром оттуда доносит взрывы беззаботного смеха, переходящего в восторженные девичьи визги. Август разносит над посёлком сладость полевых трав, горчит у тропинок цветущей полынью — всё как всегда и вместе с тем иначе. Это первое лето, когда Марк не спешил ни к своим старикам, ни ко мне — своей преданной подруге детства. Неужели бабушкино ворчание, что, внуку председателя сельсовета когда-то наскучит якшаться с голодранкой, а блеск столичной жизни рано или поздно затмит блёклый провинциальный "курорт" правда? Мог ли друг за одиннадцать месяцев настолько измениться?

"Мог", нашёптывает разум, аргументируя свой вердикт чередой неотвеченных сообщений. Вот раньше мы переписывались ежедневно, заваливали друг друга вопросами, впечатлениями, новыми фото и старыми воспоминаниями, взахлёб трепались до рассвета: открыто и искренне, чувствуя как на том конце провода, восторженно слушают и не пряча собственного ликования. Вычёркивая дни до летних каникул на глянце настенного календаря, чтобы в первых числах июня встретиться здесь, в нашем секретном месте под сенью раскидистой ольхи, бросится ему на шею, смеяться, шутить… любоваться его улыбкой, замирать от мальчишески-ломкого голоса, дышать полной грудью. И в один из таких дней подарить ему своё сердце — то единственное, в чём Марку я так и не созналась.

Когда же наша дружба успела скатиться до безликого: "Привет. Как дела? Нормально"? Ведь в былые времена разлука только раздувала предвкушение встречи, а теперь она же медленно гасит даже надежду мимоходом пересечься. Всё-таки восемнадцать не тот возраст, когда парень просиживает вечера дома на диване, у него наверняка другие интересы, новые друзья и только для меня наивной Вжик остаётся одним из самых близких на всём белом свете людей. Он и бабушка, больше у меня никого.

Да пошло оно всё! — подытоживаю, направляясь к оставленному за кустом бузины велосипеду — ему не нужно, тогда мне и подавно. Даром только топчусь здесь с самого рассвета. Всю ночь проворочалась, увидев в окно, как Марк выходит из отцовской машины и, не придумав предлога заявиться спозаранку к соседям, прибежала сюда, секунды не сомневаясь, что друг скучал по мне ничуть не меньше, но время — полдень, а компанию мне по-прежнему составляют одни стрекозы да шмели.

— Давно ждёшь? — вдруг звучит из-за спины.

И мир — заполненный стрекотом, солнцем, пропитанный насквозь цветущим клевером — замирает надувным шаром на острие натянутого нерва. Звенит недоверием. Разрывается счастьем.

Пришёл!

"Давно" рвётся из груди дурацкое признание, натыкаясь на истёртый частокол гордости, которой во мне с каждой встречей всё меньше.

— Нет, только пришла, — вру, ковыряя на коротеньких джинсовых шортах потёртости, сделанные самолично, лишь бы хоть немного довести старые брюки до модного тренда.

— Тогда здорово! — его полноватые губы в беспечной усмешке тянут один уголок вверх, образуя на щеке вытянутую ямочку, или поцелуй ангела, как говорят в народе, и всё о чём я могу сейчас думать, так это каково быть тем самым ангелом. Решусь ли когда-нибудь вот так же прикоснуться к Марку? Не как подруга, а как девушка к парню. Испугавшись, как бы не выдать постыдных мыслей, опускаю глаза на свои пыльные кеды, а он тем временем повторяет, потягиваясь: — Здорово. Значит, меня не замучает совесть, повалялся сегодня прям от души. По телеку фильмец хороший шёл, не кинотеатр, но сойдёт.

Его слова полыхнув в груди, подкатывают к векам неуместным жжением. Зачем он так? Я ведь ждала…

А Марк изменился, не чета мне. Я вот, к примеру, всё та же заурядная соседская девчонка: с темно-русой косой связанной изумрудной атласной лентой в тон глазам. Марк прошлым летом привёз мне её в подарок, сказав, что та оттенит выгоревшие на солнце кончики волос. Такие мелочи подметил, неспроста ведь? Мило, конечно, но чтобы воспрянуть этого недостаточно. Он-то, сейчас другой — статный, сильный. В нём пожар горит, теплом оседая на дне карих глаз, выжигая на сердце неизвестное мне раньше волнение.

А я? Долговязая, но не тощая, откормленная на натур продуктах. С округлившейся грудью и упругой попой, дерзко обтянутой линялой джинсой. Вот только по глазам видно для Марка это всё — плюнуть и растереть, он заворожено пялится в телефон. Что-то там просматривает, улыбается, а я ему как пятое колесо. Обидно, до хриплого воя, что застревает в горле и мучает связки, скручивает их не давая проронить и слова.

— Ну чего молчишь, прям как неродная? — Вжик чуть сощурившись, наконец-то оглядывает меня с ног до головы, отчего я зажимаюсь ещё сильнее. — Как дела? Что нового?

— Хорошо, а у тебя? — задаю аналогичный вопрос, заливаясь краской от смущения. Этот процесс мне неподвластен и если я краснею, то уж на славу, а перед Марком повзрослевшим и возмужавшим, так и подавно.

— Отлично.

— Как море? — интересуюсь, взвинченная несбыточной мечтой хоть одним глазком глянуть на волны и уснуть на берегу под шум прибоя, который я могу услышать разве что на кассете.

— А что море? — вдруг запинается он и, не поднимая головы, принимается ковырять мыском кроссовка сухую землю, взбивая пыль, в поисках брелока слетевшего со связки ключей ему под ноги. Странная вещичка — ажурный четырёхлистник со стразиком посередине, такая больше подойдёт мечтательной девочке, чем серьёзному парню. — Море солёное, тёплое. Там жарко, вкусно, горячо и вообще…

— Что вообще?

— Вот ты малая вроде, а всё солнце мне закрыла, — зыркает он исподлобья, будто это я виновата в его безрукости.

— Извини, — птенчики, что только вчера вылупились у бабули в инкубаторе, пищат внятнее моего извинения, но чтобы не раздражать дружка отступаю в сторону. Пусть роется сколько угодно в густой пылюке, разыскивая свою безделушку, хоть по локоть закопается. Надо же, нервный какой.

— Ладно, Дар, забей, — звучит не очень убедительно, будто Марк съел в окончании свои претензии, чтобы уж совсем меня не ранить, но под конец врождённая честность всё-таки берёт в нём верх. — Не принимай на свой счёт. Сорвался просто… так бездарно посеять подарок.

Неуклюже отрусив ладони о шорты, Марк снова хватается за оживший в его кармане телефон. Будь он неладен! Мне с такой завидной частотой друг никогда не писал.

Стоять безликим существом в его тени, пока он порхает длинными пальцами по кнопкам телефона, меня не прельщает. Чувствую себя как на паперти, выклянчивая толику внимания, хоть бы взгляда мимолётного, или намёка на интерес. При таком равнодушии о какой-либо романтике можно смело и не мечтать.

— Рада была увидеться Вжик, пойду я, — тихо прощаюсь, желая достойно выйти из положения, а заодно отвязаться бурлящих эмоций, даже больше чем от их зачинщика. — Огород ещё зовёт и полы вымыть надо… Бывай, в общем.

Поспешно отвернувшись, с силой зажмуриваюсь, сдерживая предательские слёзы не то из-за ревности, не то из-за злости спешащие из-под ресниц. А ведь я их и накрасить умудрилась полувысохшей мамкиной тушью. Всё для него. Наивная… ему кроме модного гаджета ничего и не нужно.

— Стой! А как же традиция — вместе погонять на велике? — Марк обволакивает горячим прикосновением моё оголённое плечо, густо усыпанное веснушками. — Вот только железного коня у меня больше нет. На раме поедешь?