Глава 5

Общая нерешительность так и повисает сетью, окутывает, не давая вдохнуть, связывая меня по рукам и ногам. Тут-то он и берёт на себя принятие решения за нас обоих, резко выхватывая руль.

— Эх, прокачу с ветерком, — посмеивается Марк в унисон скрипнувшему под ним седлу далеко не нового велосипеда.

Не без помощи друга усаживаюсь на раму и явственно чувствую спиной широкую грудь, от соприкосновения с которой сушит во рту, обезвоживая изнутри каким-то странным чувством. Скорее тревожным, чем приятным, так как ширится оно с невероятной прогрессией, вирусом подчиняя себе моё тело. Только сейчас в затуманенную его присутствием голову заползают запоздалые мысли, что совместное катание, да ещё в столь тесном контакте придётся не к добру. Мне так уж точно, ведь для Марка эта шалость не более чем дань детской традиции, а мне всю дорогу придётся утихомиривать бабочек, которые сразу же всполошились и теперь сумасшедше щекочут низ живота.

Хватаюсь за руль подрагивающими пальцами подальше от рукояток, чтобы ненароком не соприкоснуться со стиснутыми в кулак руками Марка. Хватит с меня того, что я и так как в ловушке — зажата со всех сторон: сверху вытянутыми вперёд руками, снизу бёдрами, что стискивают меня в тиски. Трутся о мои голые ноги, каждый раз, как Марк с усилием прокручивает педали, выруливая с просёлочной тропинки на дорогу.

— Что тебе без меня и цепь некому подтянуть? — перекрикивает он шум ветра, который завывает в ушах от быстрой езды, раз эдак в сто громче взволнованного сердцебиения. — Провис жёсткий, ещё и трещит, зараза. Смазать надо!

Кто бы мне нервы смазал сейчас? Те скрипят как окаянные, соревнуясь с зубным скрежетом. И чего я не отказалась? Сил ведь нет уже никаких, терпеть горячее дыхание, что Марк пускает прямо мне в затылок наперебой со словами незнакомой мне песни:

«Всё ништяк! Вокруг шум, пусть так. Не кипишуй…».

Жмурюсь от полуденного солнца, слепящего до покалывающей рези и появления жёлтых пятен перед глазами. В надежде скрыться от него разворачиваюсь, чтобы устроившись вполоборота, уткнуться носом в щёку Марка и тут же забыть, как дышать, сходя с ума от запаха его лосьона после бритья и разгорячённой кожи.

Наваждение всё никак не отольёт от лица, закипая колким онемением на губах, что так и тянуться к той самой ямочке. Находясь так непозволительно близко с Вжиком, недолго и рассудок потерять.

А что если рискнуть — засмеёт? Даже озноб пронял от такой перспективы. Пожалуй, воздержусь.

Значит, надо переместить точку созерцания на руки… такие сильные, поджарые и загорелые под морским солнцем, крепко держащие руль. До вен взбухших и статической напряжённости в пальцах, которыми он изредка поигрывает на кожаных рукоятках. А я млею, подозревая, что под его ладонями легко сгореть… дотла… а после возродиться как Феникс, лишь бы вновь ощутить этот дурман и волнующий трепет.

Тряхнув головой, чтобы прогнать навязчивые образы, принимаюсь смотреть по сторонам. Ещё кружок вокруг автобусной станции, а там со склона по прямой до самого дома. И я свободна, тело, по крайней мере, но явно не мысли.

— Fuck! — вдруг рычит Марк, спуская ноги с педалей и предпринимая тщетные попытки затормозить велосипед, который набрав скорость, несёт нас с горки прямо под откос. — Сраная цепь! Прыгай! — орёт прямо в ухо, зная, что высокий парапет нам не перескочить, а втиснуться в узкий проём между заборами вдвоём мы не сможем.

— Сдурел?! Я ноги переломаю.

— А так, мы оба шею свернём. Даринка, детка прошу тебя. Только на пятки не прыгай, — клюёт меня в макушку, благословляя прыжок в неизвестность.

«Детка» звучит отрезвляюще, но со смачным горьковатым привкусом, ведь сейчас Марк нежен, лишь желая докричаться до впавшей в ступор меня. Слабо отдавая себе отчёт в своих действиях, всё же отнимаю ладони от нагретого металла и резко теряю опору. Инстинктивно группируюсь за секунду до встречи с землёй, но даже это не спасает. Острая боль пронзает ногу с такой силой, что мне совершенно плевать, как и главное насколько накажет меня бабуля. А если ещё узнает, кто угробил её драгоценность… тут уж туши свет. Нет, такую роскошь, как открытая конфронтация против семейства Живиловых она себе не позволит, ругаться с председателем сельсовета себе дороже, но нервы его хулиганистому отпрыску потреплет знатно.

— Вжик?! — истошно ору, переходя на хрип, особо не понимая по какой причине. То ли беспокойство за друга стягивает во мне кровь, то ли низкий болевой порог выворачивает наизнанку, точно также мясом наружу, как и на разбитом колене, заливающим голень алыми подтёками. Жжётся, как солью присыпали.

— Со мной всё в поряде. А ты? О-о-о, — протяжный стон кривит пухлые губы, а сам он не даёт ни единого шанса вновь глянуть на рану, накрыв её вдруг похолодевшей ладонью. — Велику хана, колесо «восьмёркой», — Марк вдруг замирает в каких-то сантиметрах от моих губ, зовущих… голодных, готовых впервые вкусить запретный плод, заглядывает в глаза, словно что-то взвешивая, решаясь… и хрипло продолжает: — Прохоровна мне яйца узлом завяжет, если я тебя не доставлю домой прямо сейчас.

Мир крошится, как зуб, изъеденный кариесом в тот самый миг, когда Вжик придвинувшись вплотную, целует меня в лоб, успокаивающе отвлекая внимание, чтобы подхватить на руки и прижать к себе как беззащитного котёнка — без единого намёка на пылкость.

Я для него всего лишь друг…

— Так, я сейчас, — он опускает меня на покосившуюся лавку возле дедовского дома, но прежде чем убежать во двор, обеспокоенно смотрит в глаза, так пронзительно, словно в душу заглядывает, и видно же, что чувствует за собой вину, а всё равно храбрится. — Аптечка не фонтан, конечно, но брызги есть.

Глядя на то, с каким весёлым лицом Марк возвращается, я вот совсем не разделяю его энтузиазма, чётко осознавая, что мне сейчас придётся испытать на себе чистой воды врачебный экспромт. Тем более что принесённый набор насчитывает минимум медицинских приспособ.

— Сейчас будет щипать, — авторитетно предупреждает Вжик, присаживаясь рядом на корточки, и откручивает пузырёк, готовясь залить его содержимое в зияющую на колене ссадину с рваными краями. — Ты главное, не смотри. Отвернись, говорю.

— Всё, я готова, — негромко бурчу, утыкаясь носом в напряжённую шею Марка, слегка теряясь в пространстве, зато абстрагируюсь от боли, когда перекись с характерным пенящимся эффектом начинает пузыриться в ране.

— Ладно, не реви, до свадьбы заживёт. Зато всю жизнь будешь меня помнить.

Дурак слепой, в упор не видящий перед собой девушку! Всё как с маленькой со мной — жалеет, дует на ранку, невесомо касаясь краёв пластыря, разглаживая его пальцами, и даже не подозревает, что кожа под ними горит в разы ощутимее дискомфорта от ваты, которую он любезно подложил мне вместо бинта.

Зная не понаслышке от бабушки, в прошлом медсестры местного фельдшерского пункта, что нельзя прикладывать вату к открытой ране, я промолчала, стоически доверяя "лечебный" процесс горе-врачевателю.

Вот вырывать её теперь только с мясом, но и это терпимее, чем вытравить из собственного сердца Вжика.

— Разрешите загладить вину и ангажировать вас на дискач? — завершив врачебную экзекуцию, Марк шуточно опускается на одно колено и, приклонив голову, целует тыльную сторону моей ладони. — Клуб всё ещё функционирует? Или в соседнее село придётся тащиться? Ты не робей, если нужно — на руках донесу.