Глава 22

— У тебя глаза горят, — улыбается бабушка, собирая в банку высушенные цветы календулы, разложенные на подоконнике в моей бывшей спальне. — Такой счастливой ты не выглядела с тех пор как… давно.

— Как и положено перед свадьбой, — придав голосу необходимую беспечность, я старательно сглаживаю возникшую заминку, чтобы ненароком не развить эту скользкую тему. После потери ребёнка моя жизнь превратилась в череду инертных действий, и если бы не её поддержка, одной бы мне ни за что не справиться ни с пустотой, поселившейся в теле, ни с отчаянием, в котором будущее виделось не иначе как пустым. Без неё я бы просто пропала.

Теперь это всё схоронено в прошлом, по крайней мере, так должно выглядеть для бабули. В стремлении сохранить ей покой, мне не впервой приходится отшучиваться, пресекая робкие попытки залезть к себе в душу с целью узнать реальное положение дел. Там все по-прежнему и вряд ли когда-нибудь уже изменится, так что, достаточно с неё тревог.

— Отчего ж твой жених не приехал знакомиться? Ладно, ворчливая старушенция ему до звезды, но неужели нельзя было выкроить пару часов, чтобы привезти тебя самому, а не отправлять как содержанку какую-то с одним из своих халдеев? В таком возрасте пора бы научиться уважать свою женщину. В выходные он у тебя тоже занят?

— Бабуль, не накручивай себя, Богдан действительно много работает. Не думаю, что есть большая разница, познакомитесь вы сейчас или во время свадьбы. Я более чем уверенна, что он тебе понравится. А какой у нас цветник! Ты обязательно должна увидеть, — аккуратно меняю тему, не дожидаясь, пока разговор коснется того, что действительно меня волнует, а в частности родства Старкова с Марком.

Бабушке достаточно увидеть того среди гостей, чтобы сразу всё понять. Хотя правда о том, что Богдан предпочёл нашей совместной поездке ужин со своей драгоценной дочуркой тоже не делает мне чести. Будто мало унижения от необходимости постоянно подстраиваться, так теперь ещё его невнимательность покрывать.

— Не обижайся, Дарин. Я не со зла. Просто в случае чего я уже не смогу помочь тебе выкарабкаться, возраст не тот, всё больше сплю да охаю. Потому и не хочу, чтобы ты снова связалась с ветрогоном.

И так каждый раз: прохвост, пройдоха, ветрогон — имя Живилова в нашем доме табу, но неприязнью к нему пропитаны все стены. Впрочем, это мне и на руку, продолжая игнорировать его родню, она не свяжет раньше времени две эти свадьбы.

— О, а давай сегодня ляжем пораньше? — нарочито зеваю, ухватившись за возможность закончить неприятный разговор. — Устала с дороги, да и ты успела набегаться. Глянь, сколько всего наготовила, я и за месяц всего не съем.

— Хорошо, но завтра в подробностях расскажешь про своего Богдана, — она требовательно смотрит мне в глаза, давая понять, что не примет отказа, и дождавшись кивка, удовлетворённо закупоривает банку с сухоцветами. — Сладких снов, родная.

Проводив бабушку, открываю окно. Хочу как раньше, устроившись на подоконнике отрешённо слушать ночь, втайне надеясь, что лягушачий хор хоть ненадолго заглушит эхо безрадостных мыслей, но в неподвижном воздухе ни звука, чтобы за него зацепиться. Только небо тяжёлым чёрным саваном клонится над посёлком, да одинокий диск луны подводит редеющие кроны серебряной окантовкой. Застывшее время давит на грудь тоской по-былому и раздражает ноздри тяжёлым запахом… табака?!

— Кто здесь? — подтянув колени к груди, опасливо вглядываюсь вглубь двора, а через пару мгновений с удивлением отмечаю, что стоило искать гораздо ближе. Высокий мужской силуэт устроился прямо на лавочке под окном. Мне видны только общие очертания, изредка подсвечиваемые тлеющим в темноте огоньком сигареты и тусклым светом, идущим из дома, но чтобы узнать позднего гостя большего и не нужно. — Живилов?! Что ты тут делаешь?

— Если б я знал, — не оборачиваясь, отзывается Марк, поглощённый созерцанием бесконечного звёздного неба. Неуверенно-доверительный тон не оставляет сомнений, он сорвался отнюдь не ради привычного обмена колкостями и когда-то мне бы цены такому порыву было не сложить, но сейчас бессмысленно игнорировать тот факт, что покаяние обесценилось за сроком давности. — Знаешь, после того как мы… как я всё испортил, я так больше ни разу не возвращался в посёлок. Всё прикрывался карьерой, занятостью… Трус. Ты была права, когда назвала меня предателем. Погнавшись за независимостью, сам не заметил, как оторвался от дома, заменил дружбу выгодным партнёрством, спустил на ветер всё, что мне было дорого. Всё, что действительно имело смысл, осталось в этом посёлке. Целая туча лет ушла на то, чтоб до конца осознать как сильно я тогда облажался. Ради чего? Финансовое рабство, ледышка под боком — что я получил взамен угробленной человечности?

— По заслугам, — опустив руку, забираю из его пальцев сигарету и, глубоко затянувшись, совсем тихо добавляю: — Мы все получаем по заслугам.

— Не буду спорить. В последнее время тоже об этом подумываю. Вроде как дотянулся всюду, куда рвались амбиции и даже дальше, а внутри пусто. Тихо до жути, ни радости, ни грусти. Ни-че-го.

— Ты серьезно ждёшь, что я поверю, будто практичный Живилов прогулял пятничный семейный ужин, чтобы поговорить за жизнь?

— Не совсем прогулял. Сорвался, не досидев и половины, — всё так же, не оборачиваясь, Марк поднимает вверх руку с растопыренными пальцами, между которых я вкладываю заимствованную сигарету. Какое-то время мы смотрим, как чернила ночи поглощают нити никотинового дыма. Не припомню, когда мне последний раз было так спокойно, будто всё плохое никогда не приключалось и мы оба, наконец, на своих местах. Но Марк своей правдой как обычно всё портит. — В соседнем городе наш филиал, в случае чего прикроюсь необходимость нагрянуть с внештатной проверкой.

— Врешь, как дышишь. А ведь Вжик был честным парнем.

— Так и есть, — спокойно подтверждает Марк. — Ты ведь за это меня мучаешь? За то, что тот честный парень воспользовался тобой, а затем оттолкнул как залётную девицу, даже не потрудившись объясниться по-человечески.

— Да брось, — усмехаюсь, в очередной раз принимая зажатый в его пальцах фильтр и вместе с дымом полной грудью вбираю отпечаток любимых губ. Из рук Живилова даже яд как-то по-особому сладок. Правда в моём случае курение убивает живой труп, вынуждая, наверное, в тысячный раз задаваться вопросом, почему при нынешнем засилье чайлд-фри, этот кошмар должен был случиться именно со мной? Но Марка о таком спрашивать язык не повернётся. Я собиралась заполучить его в личные игрушки, а не топить в чувстве вины. Эта ноша только моя, поэтому с деланным равнодушием веду плечом — Напротив, в тот раз ты всё доходчиво пояснил. Как видишь, в жизни очень даже пригодилось. Стабильность, достойный, а главное независимый жених, удобный любовник. Могла ли та наивная, безответно влюблённая Даринка мечтать о таком блестящем будущем? Да никогда!

Усмехнувшись, качаю головой, секунды не сомневаясь, что определение «удобный» просто не может не покоробить себялюбивого Марка. Но он меня в который раз за вечер удивляет какой-то обречённой, отчаянной честностью.

— Тех чувств ведь не осталось?

По логике вопрос, а по факту — горькое утверждение. Что-то такое коротит между нами — уютное, доверительно тёплое, будто на плечи вдруг легла тяжесть старого пледа, сохранившего память лучших моментов. А ведь и вправду, все мои добрые воспоминания, так или иначе, связаны с Марком. Плохие, кстати, тоже. Но даже они не в силах окончательно разрушить нашу связь.

Я так устала прикидываться стервой.

— Тех — нет. Осталась только одна ма-а-аленькая недосказанность — почему? Почему Вжик — старый добрый друг — отшил меня так жёстко? В обход всему, что нас связывало. Мне так нужна была поддержка, хоть грамм…

Замолчав, я с силой вдавливаю окурок в горшок с алоэ и зажимаю рот ладонью, чтобы не выпустить клокочущего в горле плача. Марк не должен знать. Ему всё равно не понять, не прочувствовать всей моей боли.

— Тем летом от Вжика во мне уже мало что осталось. Разнузданные гулянки, доступные девочки, клубная наркота — вседозволенность накрыла так основательно, что заткнула совесть, подмяла идеалы. Всё ломился куда-то наперегонки со временем, напрочь забывая смотреть по сторонам. Дурак… я так спешил жить, что сам не понял, как затянул на своей шее удавку и гордо назвал её свободой от навязанных ограничений. На самом деле, я только теперь начинаю различать её вкус.

— Ну-ка просвети, как это — быть по настоящему свободным?

— Это дышать полной грудью.

Вот так вот… коротко, не задумываясь и до боли знакомо.

— Не заметила за тобой проблем с дыхалкой, — хрипло усмехаюсь, заталкивая глубже непрошенную тоску по нам несбывшимся.

— Потому что рядом с тобой они исчезают. Не думал, что кому-нибудь такое скажу. Вообще не верил, что так бывает, — произносит Марк, отвечая разом и на то, что брошено вслух, и на то, чем звенит недосказанность. — Дарина, меня без тебя ломает. Не смейся, я не шучу.

Он говорит, а у меня истерика подступает. Потом что когда-то душу б могла продать за одно это признание. Потому что до сих пор схожу по нему с ума, но даже при самом безумном развитии событий рано или поздно перед Марком встанет выбор — я или отцовство. Женщин полно, я не настолько самоуверенна, чтобы уподобляться Геле и упрямо верить, будто всё пучком. Ничего подобного! И это по большей части его заслуга.

— Живилов, ты бы себя слышал. Прекращай дурить мне голову и не заставляй жалеть о том, что вообще с тобой связалась. Что-то десять лет назад ты не сломался, или я внезапно стала источать феромоны?

— Наверное, каждому чувству свое время. К слову я о тебе никогда полностью не забывал. Периодически накатывало, особенно поначалу. Становилось паршиво, хотелось рвануть назад. Наутро после свадьбы даже билет заказал, так припекло. Меня это напугало. Я остался дома, обдолбался вхламину, словил свой первый трип и чуть не вышел в окно. Гелька едва спасла мою шкуру. Потом не сразу, но завязал и заодно возненавидел это место. Оно напоминает о тебе… прошлой. — Поднявшись с лавочки, Марк впервые за весь разговор оборачивается ко мне. Он выглядит вымотанным, но удивительно умиротворенным. — Приходи вечером на озеро. Помнишь, как раньше?

— Не обещаю.

— Я всё равно буду ждать, даже если ты не появишься, — по его губам пробегает улыбка, но в тоне хрипит безнадёжная грусть. — Спокойной ночи.

— Вжик? — прозвище впервые за годы срывается как-то само собой, без глумливого подтекста. Высокий силуэт поглотила ночь, но я уверенна, что Марк всё ещё поблизости. — Так зачем вернулся, если ненавидишь?

— Я сделал то, что должен был сделать тогда, — звучит тихо откуда-то со стороны забора. — Отбросил расчёт.

Как жаль, что это ровным счётом ничего не меняет. Той, цельной меня давно уже не стало.