Глава 24

— Богдан, я готова! — тяну, открывая дверь в угловой кабинет. — Ты так и не ответил, в честь чего Ангелина устраивает ужин.

Пробежав глазами вдоль книжных стеллажей к одинокому креслу, сдвинутому вплотную к стене, собираюсь продолжить поиски на первом этаже, потому что Старковым здесь и не пахнет. Его очередная измена устоявшимся привычкам неприятно скребёт под рёбрами — это не тот человек, перемены в котором к добру.

Что-то такое витает в комнате: тягучее, тревожное — отчего становится жарко и гипюровый чокер начинает понемногу стягивать шею. Замешкавшись, приглядываюсь уже внимательнее, выискивая тревожные звоночки, коих на проверку хватает за глаза: смятый пиджак перекинутый через подлокотник, пустой стакан на крышке ноутбука, бумаги, неряшливо рассыпанные по столу. И это в святая святых человека, который даже спать умудряется таким образом, чтобы наутро не помять пижаму. За время моего отъезда что-то точно произошло, осталось определиться с масштабами чепэ.

Как же всё не вовремя!

А я ведь всерьёз задумалась о том, чтобы соскочить, теперь обойтись малой кровью может и не удаться, ведь если выдержка подвела даже такого прагматика как Старков — жди беды, попасться под раздачу может каждый.

— Шикарно выглядишь, — выдох Богдана, разбившись о темя, пускает дрожь по открытым лопаткам. Надо же, подкрался так незаметно, что и стойкий парфюм не выдал. Несмотря на феноменальную выдержанность, рядом с ним мне частенько бывает неуютно, но сегодняшним вечером инстинкты буквально колотят в набат.

Дёрнувшись, я резко отстранюсь и тут же спохватившись, оборачиваюсь, чтобы поцеловать неподвижную нить его губ.

— Спасибо, дорогой.

Мимоходом отмечаю встрёпанные явно в безотчётном порыве волосы. Сознательно он бы скорее удавился, чем провести ним рукой. Прядка к прядке, только так и никак иначе. По-моему, напрасно. Богдан действительно хорош собой хоть причёсанным, хоть нет. Его стиль, уверенность, спокойствие заложены внутри — начиная от походки и заканчивая неизменным холодом взгляда.

— Ты осунулась. Устала с дороги?

Скорее измотана неопределённостью, но сейчас не лучшее время для откровений.

— Есть немножко, — глаза в глаза и в голове снова щелчком: «что-то не так». Он по обыкновению выдержан, но глубоко на уровне инстинктов сухой, скорее даже бесцветный голос настораживает. Неужели мы с Марком где-то засветились? К примеру, на какой-нибудь из скрытых в интерьере ресторана камер. Тогда бы не тянул, едва ли в его правилах мараться ложью. Выжав из себя короткую улыбку, спешу его умаслить: — Ты не подумай, я с удовольствием составлю тебе компанию не в опере так в гостях у дочери.

— Разумеется, — рычащие нотки в мужском голосе звучат настолько противоестественно, что я бы засомневалась в их принадлежности уравновешенному Богдану, если б не изучающий взгляд, скользящий от моего лица к квадратному вырезу платья. За какой-то миг ни одна родинка не избежала его внимания, и под гнётом вины я невольно обхватываю себя за плечи, словно на коже вдруг могли проступить отпечатки чужих губ. — Хорошо провела время?

Напряжение ощутимо сгущает воздух, с каждой секундой усиливая давление на грудь. Это ж как надо было погрязнуть во лжи, что даже в элементарной вежливости мерещится подтекст…

— С тобой было бы лучше, — пожимаю плечами, буравя взглядом кипенно-белую рубашку, расстёгнутую на две верхние пуговицы. Не припомню, чтобы он раньше позволял себе подобную небрежность — всегда идеально подобранный галстук, ухоженная щетина, отточенные жесты. Богдан выглядит одинаково — до тошноты — собранно, что на публичном приёме, что во время оргазма, чем вызывает закономерный вопрос: — У тебя неприятности?

Участливо тянусь рукой к впалой скуле, но Богдан, едва заметно мотнув головой, отступает назад.

— Пошли. Мы опаздываем.

В дороге молчание становится невыносимым. Вернёмся, сама заведу разговор о том, чтобы разбежаться и забыть друг друга как едва не свершившуюся ошибку. Не потому что Марк того захотел — искренне на то надеюсь — а из-за обречённости предстоящего брака. Я больше не тешу себя иллюзиями насчёт Живилова, как бы сильно того не просила душа, но уже совсем неуверенна, что когда-нибудь привыкну к стерильно-безликим отношениям с Богданом. Ни огонька, ни даже дыма — так и спятить недолго. Достаточно портить себе жизнь. А с другой стороны, разве одиночество лучше? С кем коротать вечера, когда страдаешь от аллергии на кошек и патологического недоверия к мужчинам?

— В начале недели ты сильно задержалась на работе, — неожиданно заговаривает Старков, щедро окатывая холодом плохих мыслей. — Я звонил битый час, тебя дома не было. Какие-то проблемы с начальством? А может новое хобби, о котором ты пока не успела мне рассказать? Хотелось бы знать о подобном заранее, чтобы не пришлось второпях корректировать график. Не люблю сюрпризов. Категорически их не приемлю.

— В понедельник? — застигнутая врасплох заливаюсь болезненным румянцем и не рискуя полагаться на полумрак салона, отворачиваюсь к окну. Залитый дождём капот, шальные поцелуи Марка — жалом по нервам, хлестче удара током. И Богдан как назло будто вознамерился прожечь меня взглядом. Что-то подозревает? Не похоже, тогда бы я не сидела с ним рядом на заднем сидении авто, а в лучшем случае собирала вещички, съезжая из его дома. — Пустяки, — выдыхаю, перекидывая волосы через плечо, в надежде отвлечь внимание от возникшей заминки. — Знаешь, как бывает: с каким-то пациентом чуть дольше провозишься, кто-то придёт вне очереди, потом обязательно найдётся недовольный рвущийся выяснить отношения, причём не с самим пронырой, а почему-то со мной. Приходится задерживаться сверхурочно, чтобы всех принять. Там ещё бабулечка под конец попалась, плакалась, что пенсии на всё не хватит, пришлось корректировать рецепт исходя из суммы её накоплений. Порой даже законным перерывом случается жертвовать…

— Смотри, не переусердствуй. Везде успевать недолго и загнаться, а загнанные лошади обычно плохо кончают.

Сухость, с которой Богдан обрывает поток моих объяснений для достоверности собранный за всю прошлую неделю, обескураживает. Он и раньше не проявлял ко мне особой мягкости, да тут сквозит нечто большее, чем обычное раздражение — ещё не угроза, но уже предупреждение.

Отвлечь себя от тревожных мыслей не удаётся ни пустой болтовнёй за ужином, ни необходимостью отбивать вялые колкости Гели, ни неподконтрольной разуму реакцией на присутствие Марка. А разделавшись с десертом, я едва сдерживаю облегчение от скорого возвращения домой, так не терпится скорее разрубить этот Гордиев узел.

Избавление не за горами. Почти…

— Попрошу минуточку внимания, — взволнованно переведя дыхание и убедившись, что наши взгляды все как один обращены к её персоне, Ангелина тянется за лежащей на тумбе коробкой.

Мы с приличествующим случаю интересом следим за тем, как тонкие пальцы торжественно развязывают атласную ленту. Почему-то голубую, а не красную, какой обычно декорируют подарки для большей эффектности, но мелькнувшее вскользь наблюдение растворяется также быстро, как и возникло. Сияющий взгляд хозяйки квартиры останавливается на недоумённо вскинувшем бровь Марке и каждая мышца в моём теле сжимается от невыносимой ярости. Этот взгляд, полный безмятежного слепящего счастья я уже не раз видела раньше. В зеркале бабушкиного старенького шкафа. Вряд ли его можно спутать с каким-то другим.

— И что это за макулатура?

Равнодушный вопрос Живилова тонет за гулом скакнувшего пульса. Протест — адский, убийственный бьёт точно по рёбрам подлым ударом со спины ещё за мгновение до того, как Геля расплывается в улыбке.

— Это обменная карта беременной. УЗИ показало, что у нас скоро появится сын. Только представь — больше ни ссор никаких, ни споров. Ты станешь папой!

Богдан что-то обеспокоенно бормочет, но затем рассыпается в поздравлениях в то время как ошарашенный Марк машинально переплетает свои с женой пальцы — до тошноты непринуждённо и естественно. Так, как больше ни разу не переплетёт с моими, потому что отныне наша связь обречена. Может я и мстительная, заблудшая в моральных ориентирах стерва, но материнство для меня неприкосновенно.

Мне и раньше приходилось забивать в себе истерику, но никогда ещё её эхо не раздирало так зверски нутро.

Не дыша наблюдаю за тем, как Ангелина кладет вторую руку мужа себе на едва округлившийся живот, а он растопыривает пятерню в стремлении охватить большую площадь, в исконно мужском стремлении защитить своё потомство. И только затем, опомнившись, растерянно смотрит мне в глаза.

Так виновато, будто это он мне с ней изменял, а не наоборот.

Комната опасно кренится, словно куда-то уплывая, пока меня разрывает от обиды, от злости на свою никудышную жизнь. Чужое счастье, какое мне даже загадывать нет смысла, хлещет так больно, что срывает дыхание и приходится буквально стиснуть зубы, чтобы удержать при себе ошмётки внешнего хладнокровия.

— Я так понимаю, скрывала ты до последнего, — реплика Богдана звенит тревогой, но начисто лишена осуждения.

— Разумеется. Иначе бы страх за моё здоровье победил в тебе желание обнять внука, в то время как я не готова всю жизнь ругать себя за трусость. Я хочу этого ребенка!

А я-то как хотела, боже…

— Мы справимся, — твёрдо добавляет Марк, мрачно отводя глаза и до побелевших костяшек сжимая в кулак свободную руку.

Вдвоём они справятся — так и должно быть в нормальных семьях у нормальных людей.

Вопреки желанию я снова смотрю на живот Ангелины, скрытый лазурным струящимся платьем и остро как никогда раньше чувствую свою никчёмность. В прошлый раз Вжик хотя бы ничего не предлагал, ни о чём не просил, вообще не смотрел на меня как на женщину, а сейчас всё стало только хуже. Я позволила себе ненадолго поверить, будто что-то можно переиграть. Теперь бессмысленно бороться с чувством убийственной ревности, как бы бесчеловечно ни было ненавидеть любимого мужчину за желание поддержать женщину, вынашивающую его дитё.

Умом я всё понимаю, но сердце истекает кровью. Мне душно в этой комнате, тесно в собственном теле, охота встать и убежать как можно дальше. Впервые хочется его больше не видеть. Никогда.

Рука Богдана на моём плече тяжелеет в попытке удержать, но я её сбрасываю небрежным взмахом руки. Гулко хлопаю дверью, выбегая на воздух. Дождусь Старкова в машине, здесь ему одному известна моя проблема. Вряд ли он осудит. А остальные пусть думают что хотят.