Глава 28

Далеко за полночь я в чём мать родила стою в полумраке супружеской спальни и под вальсовый мотив «Подснежника» одну за другой расстёгиваю пуговицы на рубашке мужа. Спасительная апатия, привычно стекается от кончиков пальцев к сердцу, знакомая до тончайших нюансов, но словно в честь нашей первой брачной ночи, морозит медленнее, чем обычно. Это плохо. Старков не любит неуместных эмоций — он жёстко пресекает любые попытки сменить миссионерскую позу на такую, которая позволила бы не видеть лица партнёра. Вообще не позволяет никаких отклонений от заведённого ритуала.

Не удивлюсь, если его возбуждает именно покорность. Иначе зачем каждый раз неподвижно ждать пока я сама развяжу галстук, стяну рубашку, расстегну ремень? Судя по красноречивой реакции хорошо сохранившегося зрелого тела, момент, когда я встаю перед ним на колени, чтобы стянуть брюки смело можно назвать ключевым. Дальше мой айсберг начинает понемногу оттаивать.

Но этой ночью, подняв меня двумя пальцами за подбородок, Богдан непривычно медлит, будто впервые подвергнув сомнению внушаемые собой чувства. Дотошно так, с придиркой, с недоверием. Хочет докопаться до правды, а правда в том, что ничего кроме благодарности среди них не найти — ни страсти, ни отвращения. Те пару провальных попыток наладить свою личную жизнь, выпавших на тихие годы студенчества, наглядно доказали — если руки что меня обнимают не принадлежат Марку, тело вмиг теряет любой намёк на чувствительность. И я до сих пор никак не решу, проклятье это или благословение.

— Теперь ты принадлежишь только мне, — властные интонации, окрасившие его голос, заставляют что-то внутри тоскливо сжаться.

Если бы.

— Конечно, — послушно мурлычу, легонько прикусывая дряблую кожу между ключиц. — Я буду тебе верной женой и самым преданным другом.

Физически. Только физически. Ни душа, ни мысли мне давно не принадлежат.

— Хорошо… — щекочет висок протяжным выдохом, то ли в ответ на моё заявление, то ли эхом грядущего удовольствия. — Постарайся не подвести моего доверия.

Забрав из моих рук сложенные вдвое брюки, он поворачивается спиной, чтобы аккуратно положить их поверх рубашки. Его тень в свете ночника на стене удлиняется, пуская по коже волны нервной дрожи. Кажется, тёмные плети рук тянутся вовсе не к тумбе, а ко мне. Касаются шеи, тяжелеют, душат.

— Богдан, — тихо шепчу, заглядывая ему в глаза. — Мне незачем тебя обманывать. — «Больше незачем», уточняю про себя, желая быть полностью честной хотя бы на пороге совместной жизни, и медленно провожу ладонью по жёсткой растительности на его груди, двигаясь вниз к животу. — Мне повезло с тобой.

В этот момент я действительно верю, будто этого достаточно, чтоб заглушить старую одержимость.

* * *

5 месяцев спустя.

— Марк, ты вообще слушаешь?! Ну и что, что не проснулся? Я, между прочим, жизнью рискую, вынашивая твоего ребёнка. Ах, не просил он! Вот как мы запели… Ну ещё бы. Плюёшь в потолок в своём Мухосранске и в ус не дуешь, пока меня всю распирает от головной боли и отёков. А внешний вид? Ты хоть представляешь, в каких балахонах я вынуждена ходить? Не смей зевать, когда я говорю! — писклявый голосок Ангелины не слышно разве что на улице. Поражаюсь, как за те без малого пять месяцев, проведённых с ней под одной крышей, мне удалось не тронуться умом.

Воистину, идея сослать Живилова в филиал соседнего города — того самого, в который он якобы ездил с проверкой — а Гелю пристроить под свой неусыпный надзор, могла прийти только в больную голову Богдана. Хотелки дочери сменяются по десять раз в час, по итогу даже родительское терпение периодически трещит под пластом её капризов. Вот и в это субботнее утро, наплевав на все свои почти полувековые привычки, он закрылся в мастерской, лишь бы урвать лишний час относительного покоя. Одной мне деваться некуда — приготовление завтрака никто не отменял.

— Что тут у нас? — поигрывая ложкой, тянет Ангелина. Очевидно, Марк уже благополучно прослушал свою порцию утреннего нытья, теперь следующая в списке я.

— Овсянка, — бурчу, пытаясь подавить обречённый выдох, и отступаю в сторону, пропуская к плите необъятный живот. Мне даже пришлось наловчиться воспринимать его как первостепенное дополнение, неповинное в выкрутасах своего носителя. Так проще держать себя в руках.

И всё равно, прощайте остатки хорошего настроения.

— На вид как замазка, — придирчиво констатирует Геля, дуя на содержимое ложки, после чего очень даже охотно отправляет ту в рот. — На вкус, кстати, тоже.

«Интересно, где ж ты замазку успела попробовать?», ехидно шипит моя кулинарная гордость, но вслух я спокойно предлагаю:

— Сделай лучше.

Можно было не утруждаться, в кастрюлю уже отправилась треть брикета сливочного масла, к которому Геля зачем-то досыпает чёрный перец.

— Всё равно дерьмо, — кривит она губы и подкрепляет свой вердикт смачным плевком. Прямо в кашу.

Приятного аппетита, Богдан…

Не имея желания участвовать в бессмысленном переводе продуктов, а заодно истреблении собственных нервов, оставляю её выяснять отношения с холодильником и, поднявшись на второй этаж, стучусь в мастерскую Старкова.

— Можно?

— С Ангелиной что-то? Неужели схватки? — мигом оторвавшись от скрепления бальзовых заготовок, он излучает настолько неприкрытое волнение, что мне, непривычной к проявлению его мало-мальски внятных эмоций становится немного не по себе. У Гели «схватки» раза три на дню, а всполошился будто впервые.

— Нет, всё хорошо. Просто соскучилась. Ты не против, если я побуду рядом?

Дождавшись кивка мигом поскучневшего супруга, задумчиво разглядываю массивные полки с модельками. Из колонок льётся «Осеняя песнь», заполняя тёмную пропахшую древесиной комнату перестуком унылых дождей. Тоска смертная.

Не сказать, что это достойная альтернатива прогулке погожим весенним утром, но настроение мне поднимет разве что возвращение Гели в свой дом. Остаётся только диву даваться, как беззастенчиво она манипулирует беременностью, при этом ни в чём себя не ограничивая. Бокал-другой вина, пачка сигарет на день и ноль интереса к курсам будущих мам — их Ангелина предпочитает прогуливать в кафе с подругами.

Сама на днях слышала, как она договаривалась о встрече, в подробностях расписывая свой рисковый план по удержанию загулявшего мужа. Бедняжке пришлось залететь, лишь бы вырвать его из когтей «какой-то дешёвой шлюхи». Я же в лице той самой шлюхи смотрела на неё и не могла отделаться от неприятной мысли, что даже не испытываю чувства вины. Гелька воплотила все мои мечты: носит фамилию Марка, ждёт его сына и при всём этом совершенно не ценит того, за что я готова не раздумывая отдать полжизни. Интересно порой, а как бы поступила она на моём месте? Явно не отошла бы в сторону в угоду чужому счастью.

Никогда ещё судьба не казалась такой несправедливой.

«Зато у меня есть Богдан», успокаиваю себя, проскальзывая взглядом по седому виску мужа. Кому-то он покажется чёрствым, а я в первую очередь ценю его надёжность. Подумаешь, чудаковатый. Так все гении в определённой степени помешанные, возможно то побочный эффект феноменальной деловой хватки. Пунктуальность, надёжность, выдержанность — Старкова есть за что уважать, а бабушка всегда говорила, что только там, где есть уважение, может зародиться любовь. Должно быть, я плохо стараюсь. Так может, начать исправляться прямо сейчас?

Громко, чтобы перекричать музыку и наверняка быть услышанной предполагаю:

— Ты, наверное, в детстве мечтал стать пилотом?

Тонкие губы едва заметно вздрагивают в снисходительной улыбке.

— Естественно.

Не густо.

Подавив желание крепко и не совсем уместно выругаться, стойко продолжаю штурмовать свою ледышку.

— Почему передумал? С твоей целеустремленностью это плёвое дело.

— Акрофобия, — слегка поморщившись, произносит Богдан. — Страх высоты, который подкорректировал мои увлечения, позволив достичь более выдающихся высот.

Так как продолжения не следует, я останавливаюсь напротив рабочего стола, чтобы наверняка попасть в поле его зрения.

— Какой красивый самолётик, — не теряя запала, восхищаюсь полусобранной махиной с размахом крыла минимум в полметра, естественно не столько из любви к авиации, сколько всё в той же надежде привлечь его внимание.

— Самолётики в детском мире, а это — истребитель ЯК-3, — по сосредоточенному лицу проскальзывает тень раздражения. Самая пора признать, что все мои заигрывания действуют с точностью до наоборот.

Чего ещё ожидать от отношений, завязанных по большему счёту кому-то назло?

— Ладно, отдыхай. Не буду мешать.

Протеста ожидаемо не следует.

И так каждый раз. Даже отправив Живилова к чёрту на рога сразу по его с Гелькой возвращению из Франции, Богдан постоянно настороже, отчего любая попытка наладить семейную жизнь непременно разбивается о стену отчуждения.

Похоже, не обнаружив с моей стороны предпосылок к измене, он хоть и повесил всех собак на сумасбродство зятя, но интуитивно чувствует подвох. Неверность можно проглядеть глазами, можно отмести умом, да сердце не обманешь. Все мы улавливаем, когда мысли самых близких людей витают где-то там, не с нами.

Вот и Богдан замкнулся, а зря.

После свадьбы я запретила себе даже думать о Марке. Он, судя по стремительности отъезда, решил поступить так же. Почти полгода прошло. Казалось бы достаточно, чтоб страсти улеглись, а чувства притупились. В мою жизнь, наконец, вернулись покой и порядок. Я научилась принимать и понимать чудачества мужа, без особого труда игнорирую выходки Гели. В целом жизнь, наконец, обрела желанную безмятежность. Только каждый раз, услышав заветное имя, сердце на пару секунд обрывается вниз.

В точности, как во время первого и единственного танца на моей — увы, не нашей — свадьбе.

Так же, как десять лет назад, впервые пробуя его губы на сеновале.

Или, как в детстве, когда прильнув к прорехе в бабушкином заборе, он представился, широко улыбаясь беззубым ртом, и сходу объявил нас лучшими друзьями. С той же непосредственностью, с какой предлагал мне недавно роль вечной любовницы.

Вернувшись на первый этаж, накидываю короткую куртку поверх лёгкого свитера, почти на цыпочках миную кухню. Не хочу столкнуться с Ангелиной.

А за железными воротами абсолютно другой мир: птичий гомон, шум машин, улыбки прохожих, смех, крики — эмоции настолько яркие, что короткая прогулка растягивается до самых сумерек. Вот тогда, замерев перед дверью, голодная, но безмятежно счастливая, запоздало задумываюсь, как буду объяснять свою пропажу Богдану. Телефон, деньги — всё осталось дома. Впрочем, ему, судя по лихорадочному румянцу не до меня.

— Геля… — констатирую, не затрудняясь лишними предположениями.

— Врач настоял на необходимости госпитализации, — незамедлительно кивает он, с восторженной нервозностью слушая гудки в своём айфоне. — Завтра её переводят на сохранение. Помоги им собрать привезённые вещи, мне ещё нужно дозвониться до водителя. Выпросил, гад, выходной на мою голову.

Им?!

Практически взлетев на второй этаж, торможу у двери, чтобы хоть немного охладить ладонями горящие щёки. Вряд ли Ангелина оценит мою радость от встречи со своим мужем, да и Марку лучше не видеть моих чувств. Главное уже высказано, услышано и принято. Больше незачем дразнить его больную фантазию своим таким же больным помешательством. Нас нет, никогда не было, и быть не может.

Моей решительности хватает ровно на то, чтобы отдёрнуть руку от приоткрытой двери, а вот запретить себе взглянуть на него хоть одним глазком я совершенно не в силах.

Изящная спина Ангелины прикрыта воздушной шалью, по полотну которой заботливо скользят загорелые руки с длинными, обалденно нежными пальцами, на одном из которых тускло поблескивает обручальное кольцо. Он что-то тихо ей шепчет, касаясь губами виска — разрывающе искренне, до озноба знакомо. Марк, моё несбывшееся счастье, мой личный кошмар… так мучительно близко и так запредельно далеко.

Я закусываю губу, чувствуя это невыносимое расстояние каждой клеточкой тела, едва не сгибаясь под силой его давления, но больше не смея ступить и шагу, чтобы его преодолеть.