Глава 29

К концу второй недели проведённой Ангелиной в перинатальном центре Богдану вдруг приспичило прихватить меня с собой. Именно прихватить, как пакет с апельсинами или карликовую собачонку из тех, что большую часть своей жизнь обитают в сумочке своей хозяйки. Не сказать, что меня коробит от одного вида счастливых матерей, да и младенцев по роду работы случается встречать, но удовольствие от подобного мероприятия, мягко говоря, сомнительное. Любящий муж, если он таковым является, не может этого не понимать. Другое дело Старков — на каменном лице ни грамма неловкости, я уж молчу про угрызения совести.

Оставив верхнюю одежду в специальном шкафчике, следую молчаливому жесту и помогаю супругу надеть бахилы и халат, а в голове гудит единственный вопрос: с его стороны это невнимательность или тщательно спланированный ход? Мол, глянь, как зятёк хлопочет над моим ангелом, и ещё раз хорошенько подумай, стоит ли что-то там себе фантазировать. В том, что Марк на своём бессменном посту сомневаться не приходится, он оказался на удивление ответственным родителем, даже взял отгулы на работе, чтобы наверстать упущенное за время «ссылки» общение с наследником.

Миновав сестринский пост, мы оказываемся в просторном коридоре, не внешне, но по ощущению скорее напоминающем зону военных действий. Женский недовольный визг, с чётко выраженными истеричными нотками эхом прокатывается по всему этажу, периодически переходя в ультразвуковую атаку. Так негодовать и капризничать умеет только Ангелина. Не удивлюсь, если весь местный персонал ждёт скорейшей выписки VIP-пациентки, чтобы вздохнуть с облегчением и забыть её капризы как дурной сон. Вряд ли, каким-то денежным знакам, хоть нашим, хоть американским, под силу восполнить моральный ущерб от выходок золотой принцессы. Мне, например, прошедшие месяцы до сих пор напоминают о себе периодической мигренью и повышенной нервозностью.

На сей раз спокойствие будет нелишним. Богдан наверняка станет мониторить каждый мой вдох, чтобы я ненароком нигде не прокололась, так как о былом доверии, несмотря на слова, и речи больше не идёт. С каждым шагом мои подозрения о возможной проверке на «вшивость» только крепнут. Не просто так он отправил Марка к чёрту на рога. Испытывает его, меня, нас. И не дай бог ему почувствовать угрозу счастью своего чада…

Дети от дочерей особенные и более родные. Старков уже сейчас с неимоверной гордостью носит статус дедушки, предвкушая сколько любви подарит внуку, выплеснув на того весь накопленный депозит чувств, сэкономленный на неприхотливой жене. Это только в кино в неравных браках не жизнь, а сказка, на деле такой благодетель в лучшем случае ограничится скупыми проявлениями супружеского уважения. Очевидно, большего я не заслужила ни разу, лишь единичное признание в любви на свадьбе, давно растворившись во времени, маячит горьковатым привкусом его поцелуя на губах.

В палате, как обычно душно и мрачно. Гельке плевать на пользу свежего воздуха. Она всё отмахивается боязнью сквозняков, категорически запрещая открывать окна и проветривать помещение, в котором тяжестью повисла смесь запахов: специфический лекарственный смешавшийся с ароматом корицы, разложенной по маленьким вазочкам на подоконнике.

Марк, как и следовало ожидать, на неизменном посту — верным пёсиком жмётся к хозяйской ножке. Вернее, стоя на коленях перед сидящей на кровати Ангелиной, льнёт ухом к её необъятному животу, мягко гладит поясницу и кажется, ничего вокруг не слышит. Никогда бы не подумала, что он способен заткнуть свою гордость, только бы лишний раз не тревожить ребёнка.

Пусть.

Видимо это я никогда не была достойна заботы или искупительных жертв. Ни тогда, оставшись наедине со своим горем, ни тем более сейчас, став помехой его счастью.

А может это любовь? — начинает грызть червячок сомнения. Вокруг шум, бардак, на полу вперемежку со смятыми пелёнками рассыпано с дюжину тюльпанов, но Марк словно весь светится изнутри. Так притворяться нереально, а значит, его остаётся только поздравить. Я тоже помню, каково это — ждать маленькое чудо, и слишком хорошо знаю, как это любить. Наперекор себе.

— Милая, я купил все, о чём ты просила. Как самочувствие? — Богдан трепетно касается губами бледных щёк дочери, без лишних слов демонстрируя отцовскую тоску. — Выглядишь уставшей.

— Так и есть. Марку вдруг взбрело в голову учить меня как обращаться с ребёнком! Будто недостаточно, того, что я отекаю как бегемот и покрываюсь растяжками, — недовольно тянет она, исподлобья глядя в макушку мужа, затем обиженно утыкается лицом в плечо присевшего рядом на кровать папочки, в поиске сочувствия и защиты. — Притащил куклу, памперсы, пелёнки. Устроил мастер класс с пеленанием. Может, хоть ты ему объяснишь, для чего существуют няни, раз он меня в упор не слышит!

— А я не собираюсь в первые месяцы подпускать к сыну посторонних. Для чего тогда нужны родители? — поднявшись на ноги, Марк трёт основанием ладони переносицу и тихо договаривает: — Это не так уж и трудно заботиться о том, кого любишь.

Широко распахнув глаза, Геля окидывает его таким удивлённым взглядом, будто он только что сморозил величайшую глупость на свете.

— Живилов, ты придуриваешься? От когда наличие у ребёнка няни стало показателем материнского равнодушия? Или хорошая мать это обязательно не выспавшаяся клуша в заблёванном халате и шлейфом детского дерьма вместо духов? Так это никакая не любовь, не путай!

— А что? — уточняет он иронично-сочувствующим тоном.

— Дешёвые отговорки неудачниц, которых так и тянет в тот же свинарник, откуда они вылезли.

Говорит Марку, а смотрит почему-то ему за спину. На меня.

Не дожидаясь, пока её гнев разгорится, Богдан протягивает зятю принесенный пакет и повелительным жестом отправляет на небольшую кухоньку, расположенную тут же. Возмутительно? Ни капли! По крайней мере, поспешность с которой Живилов забирает фрукты, говорит сама за себя. Он явно не прочь хоть на что-то отвлечься.

Продолжая стоять у самой двери, я вжимаюсь спиной в холодную стену, потому что глаза наши наконец-таки встретились. Впервые за почти что полгода. Миллисекундная искра в его взгляде и у меня судорогой сводит все органы.

Не смей.

Только не при них.

На самом деле внешне Марк расслаблен. Одна рука в кармане брюк, во второй пакет, шаг ровный спокойный, лицо непроницаемо. Только грудная клетка, затянутая тонким свитером резко каменеет. Не дышит. И я не дышу.

Редко, но случаются в жизни такие моменты, когда смотришь на человека и ощущаешь, как внутри всё резко немеет. Эмоции, чувства, желания, мысли — всё то, что делает нас живыми — пульсирующим сгустком мчит ему навстречу.

Кажется, пол рассыпается, стены дрожат, а вдогонку добивает пониманием, что он испытывает то же самое. Сгорает изнутри, пытаясь сдержаться и не рвануть вперёд за недостающей частью себя, вверенной мне ещё тогда, во время танца. И впервые приходит чёткое понимание, что притяжение — материально, его не спрячешь как приступ нервной дрожи, всего-то закусив губу.

Если так, то мы как никогда раньше близки к разоблачению.

Паника проскакивает по телу коротким разрядом, расставляя всех по своим местам. Меня к его тестю, его к моей падчерице. Нелепый, абсолютно неуместный порыв понемногу отступает. Друг другу мы никто.

Цепкий взгляд Богдана раскалённым гвоздём гуляет по нервам, будто нет на мне ни одежды, ни даже кожи. Встряхивает крепче оплеухи, окончательно возвращая на землю. Спокойно. Держалась ведь раньше. С тех пор ничего не изменилось, просто нестерпимо, нереально соскучилась. Пройдёт. Переболею и этим.

Не дожидаясь когда Живилов со мной поравняется, отворачиваю голову, лишь бы не видеть агонии в карих глазах своего зятя, как и удовлетворённой усмешки на губах супруга. Пока не станет ясно, прочёл ли Богдан по моему лицу то тайное, что касается только нас с Марком, нужно всеми силами сохранять невозмутимость. Возвращение моего порочного прошлого ничего не меняет — я останусь верной женой, терпеливой, послушной. И буду делать это совершенно искренне, а не из страха попасться. Просто сейчас, находясь так близко, вдыхая его запах, сопротивляться себе нереально.

— Здравствуй, — его шёпот на выдохе очень тихий. Даже не звук, а поток горячего воздуха, колыхнувший локон у моей щеки.

Тоска горячим взрывом в груди тут же подавляет мой голос. Нормально не продохнуть, куда уж ответить. Остаётся только суетливо кивнуть.

Геля снова заводит старую пластинку о том, как ей несладко. Богдан изредка участливо кивает, не сводя глаз с очищающего киви зятя. Видимо, моя реакция его удовлетворила, теперь настала очередь Живилова выдержать экзамен. А вот Марк со своими эмоциями справляется не ахти. Косится на мое отражение в зеркальном корпусе электрочайника и даже не замечает, что кровь из порезанного пальца стекает прямо на фрукты.

Чужая боль проходится лезвием по моей фаланге. Это что-то за гранью понимания. Невыносимо.

Ай, пошло оно всё! В особенности Богдан со своей дрессурой. Нашёл подопытных.

Оттолкнувшись от стены, подхожу к небольшому столу и, собрав в кулак всё своё самообладание, протягиваю Марку раскрытую ладонь.

— Давай помогу. Сходи лучше на пост и попроси, чтобы тебе обработали порез. Если ранка воспалиться, то в родзал тебя никто не пустит.

Сглотнув, стараюсь подавить дрожь. Не получается пока он сморит. Даже не смотрит — пробивает насквозь какой-то непередаваемой смесью тоски и отчаянья. Будто винит себя в том, что мы условно счастливы, но не друг с другом.

Чушь полнейшая. Оба хороши.

— Да… курну заодно, — хрипло отзывается он, с удивлением разглядывая свою руку, и, немного помедлив, передает мне нож. — Спасибо.

Ничего не ответив, отворачиваюсь к крану, чтобы отмыть окровавленную сталь и только услышав тихий щелчок закрываемой двери, понимаю, что до сих пор не дышала. Пока мы с Богданом не уйдём, Марк не вернётся. Вроде как можно расслабиться, но взяв из шкафчика чистую тарелку, остатки фруктов я дорезаю скорее по инерции, пропуская мимо ушей непрекращающуюся трескотню Гели. А прежде чем повернуться к ним лицом на миг прикрываю глаза, чтобы взять себя в руки. Всё вернётся на свои места. Я справлюсь.

— Что это?

Проследив за взглядом Ангелины, направленным на протянутое угощение, пытаюсь сообразить, что не так. Киви, бананы, манго… всё вымытое, свежее. Богдан плохого не выберет. Тем не менее, негодование падчерицы явно указывает на какой-то недочёт.

— Нарезка достойная истинной колхозницы, — наконец поясняет она, хищно прищуриваясь. — Верни на стол, а лучше сразу выкинь. Аппетит пропал.

— Вот и пройдись до урны сама, — широко улыбаюсь, опуская тарелку ей на колени. — Полезно.

Не дожидаясь пока она захлопнет свой хорошенький ротик, бросаю Богдану, что подожду его в машине. Мой лимит терпимости на сегодня исчерпан.