Глава 30

Роды начались примерно в полвторого ночи. Именно в это время ко мне в спальню врывается Богдан — весь встревоженный и впервые за годы нашего знакомства какой-то потерянный, изменивший своей привычной собранности.

— Собирайся, Геля рожает! — командует он дрогнувшим голосом, даже не замечая, что после вечернего визита в больницу я вырубилась, так и не переодевшись. При других обстоятельствах без критики бы не обошлось, но тут моя оплошность пришлась очень даже кстати. — Жду в машине, поторопись.

Его волнение однозначно, в то время как меня терзает гамма противоречивых чувств, от зависти к Гелькиному материнству до радостного предвкушения. Ангелина родит, Марк обретёт недостающий кусочек счастья в виде маленького комочка — его плоти и крови, а я смогу, наконец, погасить тлеющую надежду, что изредка вгрызается в меня без всякого спроса.

Лишь одно «но» будет преследовать меня всю жизнь — для всех членов семьи я так и останусь посторонней, без права на свое мнение, зато с кучей раздражающих заморочек и запертым на все замки сердцем.

Кого я больше наказала своей затеей? Не понятно. Расплата, справедливость — даром только распылялась. Вся ирония в том, что результат, стоивший мне стольких усилий, оказался обратным. Я ведь Марка хотела обречь на жизнь подле того, с кем ничего не светит, а вышло наоборот. Это мне предстоит каждый день видеть блеск карих глаз, предназначенный другой женщине, пусть капризной, но верной и способной подарить ему сына. И платить за наши ошибки снова мне. Кожей ощущать его тепло и физическое присутствие при каждом семейном сборе, набивая оскомину от улыбок счастливых родственничков и не смея к нему даже прикоснуться.

Дёргаться поздно, я в тупике, выстроенном своим же безрассудством.

Старков всю дорогу напряжённо молчит, барабаня пальцами по согнутым коленям, а моё красноречие щиплет на кончике языка, никак не желая складываться в правильные слова поддержки. Нас ведь в институте учили — как, а главное что нужно говорить в подобных ситуациях, только в нужный момент всё словно забылось.

— Дорогой, не накручивай себя, прогнозы хорошие, специалисты на высшем уровне. Конечно, я понимаю твоё волнение за дочь и внука…

— Откуда? Ответь мне, откуда тебе знать, что я чувствую?

Только не добавил: «Ты ж никогда не знала материнства», но это ясно читается в запальчивом взгляде. Фактически Богдан врезал мне под дых. Понимаю, что за него сейчас говорит горячность, подстёгнутая беспокойством за родную кровь, без оглядки на то, каково мне это слышать, но легче-то ни капли не становится. Впрочем, он прав — о силе подобных переживаний я могу только догадываться, безо всякой надежды их когда-либо прочувствовать. Я одиночка. Была, есть и буду. Бледная тень себя прежней, чудом пережившая горе, но так после него и не оправившаяся.

В каком-то сонном тумане минуем приёмное отделение, гардероб, коридор — сейчас почему-то кажущийся бесконечным — далее VIP-палата, в которой мы коротали прошлый вечер, ставшая вдруг стерильной и неуютной. Нигде ни складочки, ни следа того беспорядка, что творился здесь недавно.

Причина, по которой мы здесь напрягает, но мне приходится задвинуть подальше свой эгоизм, сейчас ему не место. Оба мужчины — и тот, что предложил мне стабильность, и тот, что навсегда забрал моё сердце, достойны уважительного отношения к происходящему. Постепенно личная неприязнь к Ангелине растворяется, уступая место зарождающемуся волнению. Как бы то ни было, каждый заслуживает сопереживания, а забота о здоровье других людей моя прямая обязанность.

Насколько мне известно, Марк настоял на партнёрских родах, поэтому отсутствие счастливого папочки нас не удивляет, однако ближе к рассвету мертвенную тишину палаты разбивает тихий стук двери и его сорванное:

— Какие-то осложнения. Она… Врачи заверяют, что всё обойдётся. Меня попросили не мешать.

Марк выглядит раздавленным. Дикая усталость, прочертившая глубокие тени под глазами делает его таким уязвимым, что здоровое сострадание вытесняет во мне остатки старой обиды. Именно сейчас я прихожу к выводу, что моё сердце десять лет назад не прогадало, открывшись человеку чести, сумевшему, несмотря на дурман запоздалой любви, сдержаться и не швырнуть семейные ценности в костёр нашей страсти. Больно, конечно, но боль эта достойная, светлая.

Дальнейшие часы самые сложные. Ожидание редко бывает лёгким, а в конкретном случае отчётливо ощущается, как выдержка медленно расходится по швам, и страх холодный, почти осязаемый сгущает все краски раннего утра. Мы, все трое, разбрелись по разным углам, сплочённые одной тревогой и ею же разнятые.

Богдан неподвижен. Сидит на стуле в самом углу, сжав двумя пальцами переносицу, и кажется, вот-вот сломается пополам как обгоревшая спичка. Мне даже страшно представить через что он сейчас проходит, когда у меня у самой так немеют конечности, что приходится считать свои вдохи, чтобы не свихнуться от запертых глубоко в груди воспоминаний. Всё как на повторе. Те же неизвестность, жуткий нечеловеческий ужас и абсолютная беспомощность.

Марк стоит у окна, прислонившись бедром о подоконник и направив невидящий взгляд сквозь закрытые жалюзи. Левая рука в кармане больничного халата сжата в кулак, в правой — её цепочка с крестиком. Сомневаюсь, что Живилов знает хоть одну молитву, но судя по беззвучному движению губ, он молится. И я молюсь вместе с ним, наконец, отпустив многолетнюю ревность, потому что есть вещи выше нашего эгоизма. И любовь настоящая, светлая — одна из них. Она не знает мелочности и мести. Она бескорыстна.

Каждый из нас троих отдал бы всё, чтобы хоть чем-то помочь, но в этом никакого смысла. От нас сейчас ничего не зависит.

Как бы мы ни ждали известий, появление в палате врача становится неожиданным. Секунда на осознание, а после наш общий немой вопрос, на который тот, прикрыв на секунду глаза, едва заметно качает головой.

— Принимайте сына… — произносит он, протягивая незамеченный нами свёрток мертвенно-бледному Марку. — И мои соболезнования. Мы сделали всё возможное, но, к сожалению, мать спасти не удалось. Пройдёмте за мной. Прощаться…