Глава 8

— Домой, или прогуляемся? — шепчет мне в висок, обрывая сердце.

— Прогуляемся до дома, — отзываюсь, взволнованно переводя дыхание. Он только что подрался. Из-за меня. А я, неблагодарная, ещё вынашиваю какие-то обиды.

Провожаемые десятками настороженных взглядов, мы покидаем клуб. Да уж… нечасто я сюда раньше захаживала и в скором времени точно не рискну. Туман ужаса понемногу рассеивается, возвращая чувствительность онемевшему от волнения телу: я чувствую на себе тепло его руки. Длинные пальцы то гладят, едва касаясь, то сжимают, то отбивают какой-то бодрый ритм на моём плече. Походка пружинит, словно Марку сложно сдерживать свой шаг, того и гляди, на бег сорвётся. Весьма странно, учитывая, что днём он казался заторможенным и сонным, как-то раньше это не так бросалось в глаза.

— А ты, наверное, сова? — неловко начинаю разговор, стараясь попасть с ним в шаг. Так с ходу не определить что непривычнее: идти с кем-то в обнимку или смущаться в присутствии вдруг повзрослевшего соседа.

— Я дятел, детка. Дятел — на полном серьёзе отвечает Марк и, бросив короткий взгляд на моё вытянувшееся лицо, заходится хриплым смехом. — Прости меня болвана, что оставил тебя там одну. Впервые так крупно лажаю с девушкой.

— Ерунда, — отмахиваюсь, заправляя за ухо волосы. Думаю что бы ещё сказать, дабы поддержать разговор, но в голову ничего путного не лезет. Моё остроумие наверняка не дотягивает до уровня его столичных подружек.

Вопреки моим опасениям, обратный путь пролетает за непринуждённым разговором. Марк, словно начисто забыв о недавней драке, источает небывалый позитив, заразительно шутя и балагуря. Давно мне с ним не было так свободно, будто нам удалось отмотать время вспять туда, где нас ещё не разделяют сотни километров расстояния и отчуждённости. А чтобы не попасться бабушке на глаза мы вернулись огородами и теперь топчемся у навеса с сеном на заднем дворе, как первоклашки на утреннике: Марк пританцовывая, я — сбивая балеткой росу.

— Ну что, Даринка, будем прощаться?

Он впервые за вечер замирает, ожидая ответ, а мне так не хочется разрывать звенящую нить нашей близости. Боюсь всё окончательно разрушить, но эта его улыбка, серебро луны серпом на чёрной радужке, беззаботность аурой над кожей — беспроигрышная приманка для давно и безнадёжно влюблённой девушки — делают своё дело. Я подаюсь вперёд, несмело комкая пальцами край футболки и удерживаясь на дрожащих ногах только благодаря крепкой руке Марка поддерживающей меня за спину.

— Может, тогда поцелуемся? Чего мы всё как дети.

— Честно, не думал, что ты уже настолько взрослая, — тень растерянности проскальзывает по его лицу, сменяясь обратно шалым безрассудством. Марк мягко касается моего подбородка, посылая волну мурашек по всему телу. Большим пальцем очерчивает контур нижней губы, играя в гляделки с самыми тёмными демонами моей души, о которых я до этого мига знать не знала. Я покорно застываю, окутанная влажным ароматом соломы, теплом его касаний, уверенных и властных, а затем вздрагиваю, когда его пальцы бережно зарываются в мои волосы на затылке. — К чёрту… ты слишком сладкая, чтобы отказать.

Доверчиво прижавшись к его груди, несдержанно отвечаю на свой первый поцелуй, чувствуя как широкая ладонь, скользя вдоль позвоночника, оставляет за собой горячий отпечаток и секундное осознание происходящего кричит о последующих неприятностях, но трезвая мысль развеивается подобно утреннему туману. Сознание заволакивает тёмной дымкой и каждый вдох, каждый удар сердца молит его о большем.

— Я не сделаю ничего такого, чего ты сама не захочешь, — низко шепчет Марк, каким-то образом раскусив мои желания, на что я крепче обвиваю его шею.

Слишком глубоко он проник в мою душу, давно связав собой все до единой мысли. Каждое прикосновение, крепкое сплетение рук — ещё одна горстка беспечности в глубокую могилу, где всё тише голосят бабушкины запреты и предостережения. Впервые в жизни мне так хорошо, и совершенно плевать, что на это завтра скажут люди. Меня влечёт таинственное нечто, дурманит его близостью, обещая счастье.

* * *

— Даринка, о таких вещах нужно говорить заранее.

Глухой голос Марка, сплетаясь в невидимый канат из упрёка и плохо скрытого сожаления, затягивает горло нервическим спазмом.

— Мне твой совет уже не пригодится, — сконфужено шепчу, отряхивая его футболку от сена, чтобы спешно натянуть её на голое тело в угоду вернувшейся с рассветом стыдливости. Мне лестно, что именно Марк стал моим первым мужчиной, понять бы теперь с чего вдруг меж его бровей пролегло недовольство. Подумаешь, не предупредила, будто можно было быть ещё более нежным. Хоть я в таких вопросах и полный профан, но что-то очень в этом сомневаюсь. — Я никогда об этом не пожалею, Вжик.

— Рад слышать, — повернувшись ко мне лицом, он пытается подпереть голову рукой, но та утопает в колючем стогу, вызывая ребячливую улыбку. — Даринка… я впервые настолько потерял голову. Накрыло как вспышка: бам и всё — дальше только космос, — повозившись да так и не найдя себе места, он вдруг накрывает мой живот ладонью, нагло мешая застегнуть шорты. — Может, тогда повторим?

— Нельзя, — решительно выпутываюсь из тёплых объятий, стесняясь признаться, что едва чувствую собственные мышцы. Его выносливости можно только позавидовать. — Бабушка рано просыпается. Узнает, как я провела эту ночь, как пить дать на ремни порежет. И ты здесь не задерживайся, если не хочешь, чтоб она тебя вилами проколола, когда придёт за сеном для коровы.

Махнув ему напоследок, я почти бегом направляюсь в сторону дома и, замерев у своего окна, тревожно прислушиваюсь. Ни звука кроме собственного сердцебиения. Кажется, пронесло. Тихонько встаю на цыпочки, затем исхитрившись, устраиваю больное колено на подоконник, а вот внутрь спрыгиваю уже абы как. Даже для такой оптимистки, как я в сгустке тени посреди комнаты сложно с ходу не признать родную бабулю.

— Нагулялась? — укоряет она, угрожающе потряхивая шваброй. — Я всё понимаю, упрямство, переходный возраст… но блядство-то в тебе откуда? Окрутил-таки ирод соседский! Голова твоя где? Так я тебя воспитывала?! Отвечай!

Последний вопрос теряется в болезненном стоне и треске добротной деревянной ручки о мой хребет.

— Всё было бы проще, не запрещай ты нам видеться! — отзываюсь сквозь слёзы, безуспешно пытаясь разогнуть горящую спину. — Не переживай. Вот доучусь и уеду из этого дома! Перестану портить тебе жизнь.

— Дура ты, Дара, — ворчит бабушка, швыряя мне под ноги орудие кары. — Только мне ты и дорога. Запомни.