Глава 5.

/Элизабет Скотт/

Просыпаться утром от ласковых поцелуев было более чем приятно. Ласковых, нежных, спускающихся все ниже и ниже…

– О!.. – сорвался с моих губ полустон–полувздох, когда мужской язык коснулся бугорка между моих ног, вынуждая прогнуться и открыть глаза. Знакомый туман наслаждения вновь заполонил все мое нутро, пока я изнывала от возбуждения, мечтая о чем–то большем, нежели просто язык. Будто услышав мои мысленные молитвы, Джеймс добавил пальцы, которые играли с кожей бедер и гладили, и проникали, и доводили до стонов… Кажется, имя мужчины прозвучало из моих уст как минимум десять раз…

Быстрые манипуляции пальцев, искусные движения языка, приятные поглаживания всего тела и груди все выше и выше поднимали меня к пику, заставляли извиваться и желать, желать, желать. Желать мужчину, который творил со мной все это…

Яркие вспышки наслаждения затмили мой разум, вытеснив из него туман, но это все равно не помогло мне заметить момент, когда Джеймс прекратил, поднимаясь поцелуями выше и выше, задерживаясь на чувствительной груди, покусывая соски и сжимая их пальцами… Вновь и вновь вырывая из меня стоны, пока не заглушил их, достигнув губ и сладко, очень сладко поцеловав. Черт, как же он целуется!..

Я протяжно застонала, когда Харрисон одним резким толчком проник в меня, и выгнулась, прижимаясь к нему еще ближе, как можно сильнее. Нет, это уже была не я, это была другая девушка, которой нравилось все с ней происходящее, которая таяла от прикосновения одного небезызвестного мужчины, которая готова была провести с ним так весь день. Весь день, посвященный танцу смешавшегося дыхания, переплетению тел и жарких, как вулканная лава, действий.

Кажется, я сходила с ума…

– Быстрее! Еще! Джеймс!.. – хриплые и тихие просьбы были тем немногим, на что была пока способна.

– Давай же, девочка… Еще чуть–чуть, Лиззи, – услышала я в ответ, почувствовав еще более глубокие, более резкие толчки и сжатые пальцы на моих ягодицах, которые наверняка уже вечером станут синяками. Он вколачивался в меня, лишая мыслей, оставляя лишь ощущения. Вколачивался, будто выбивал клеймо… Но я так и не догадалась, какое…

Вспышка еще большего удовольствия накрыла меня, заставив мелко задрожать, взлететь на тот самый пик, растворившись в страсти и экстазе, становясь совершенно невменяемой… и невероятно счастливой.

Хриплый мужской стон, прозвучавший со стороны Джеймса, стал сигналом о том, что и он подошел к концу, изливаясь мне на живот. Блаженно прикрыв глаза, я расслабленно лежала, прислушиваясь к себе. Да, определенно, я давно не чувствовала себя настолько счастливой…

Утренний совместный душ, взбодривший меня, прошел в молчании. Трудно разговаривать, когда и на секунду боишься оторваться от губ друг друга. Но вот завтрак, а точнее, его приготовление в одной лишь мужской майке, был наполнен ехидными репликами, смехом и звуками поцелуев, конечно же, куда же без них!

– Джеймс, – окликнула его я, – можно ли тебя попросить рассказать о себе? Самую малость. Просто чтобы ты не был в моей голове сплошной большой неизвестностью. – И извинительно улыбнулась.

Да, просить о таком было неловко, но все же мне хотелось узнать о человеке, с которым я сплю, хоть чуть–чуть подробностей.

– Что именно ты хотела бы узнать? – поинтересовался мужчина, задумчиво перемешивая сливки в кофе.

– Возможно, про детство. Твои увлечения, предпочтения… Не знаю, – усмехнулась. – Пожалуй, согласна на любую информацию, помимо имени и профессии!

– На протяжении многих лет моим хобби была, как это не смешно, робототехника. Сейчас же она является моей профессией. Вырос в обеспеченной семье, хотя детство практически не помню, лишь эпизодами… Оно было классным, это точно. В семнадцать сбежал из дома и поступил в университет. Сбегать пришлось по причине конфликта с отцом, с которым мы не сошлись во взглядах на мою будущую, на тот момент, жизнь. – Харрисон улыбнулся уголком губ и на время замолчал, чем я поспешила воспользоваться:

– А сколько тебе сейчас? – Как–то совсем упустила из виду тот факт, что совершенно не знаю его возраст.

– Двадцать восемь. Будет…

– Скоро?

– Да, – мужчина посмотрел на меня и перевел тему: – А насколько юную особу совратил я?

– Боюсь, разочарую я вас, мистер Харрисон. Слово “юность” к таким старым личностям уже не подходит! – широко–широко улыбаясь, пошутила я. – Мне двадцать два, – все же ответила, а после добавила: – Было. Недавно.

На секундочку замолчав, вернулась к прошлой теме:

– Так что насчет твоих увлечений? Фильмы, книги, музыка?

– Из музыки отдаю предпочтение тяжелому року, фильмы не смотрю, просто нет времени, а книги… скорее, научный жанр и, может быть, фантастика. А что насчет тебя?

– М–м–м… Сложно! Хотя, в целом меня можно описать как всеядную к любым жанрам. Как в музыке, так и в книгах с фильмами. Еще очень люблю искусство и историю. Не ту, что с датами, а та, что раскрывается характер народа, его принципы и моральные устои… А в живописи обожаю импрессионизм. Моне и Мане, Дега, Ван Гог – их картины я могу рассматривать вечно!..

В таких диалогах и прошло утро, сближая нас и знакомя друг с другом… А уж потом! Днем, познавая искусство флирта, я уговорила этого сурового ученого посмотреть со мной целый фильм! А потом и второй… Но второй досмотреть мне было не суждено, Харрисон очень нагло и непреклонно сообщил, что ему скучно. Ну, как – сообщил? Просто диван оказался интереснее, стол гостиной тоже ему не уступал, да и ванну, как было установлено, совместно принимать – чересчур увлекательное занятие!

А вот по пути домой я вспоминала события вчерашнего вечера, жаркий секс… и понимала, что опять забыла принять противозачаточные! Более того, я совершенно не могла вспомнить, как все, в итоге, закончилось. Оставалась лишь надежда на то, что Джеймс не изменил себе и кончил НА меня, а не В…

Черт, черт, черт! Пусть все обойдется!

В смешанных чувствах я добралась до квартиры и открыла дверь. Брат был у друга, о чем сообщил еще вчера, потому я предвкушала одиночество и время, которое посвящу танцам. От них я не отказалась и упорно продолжала заниматься, скрывая ото всех. Даже Харрисону сегодня не сказала.

Ожидая пустоту и тишину, я была очень удивлена, обнаружив горящий свет. Но обладательница звонкого стука шпилек, который быстро приближался ко мне, удивила еще больше: в дверном проеме оказалась Джорджина.

Не могу сказать, что меня обрадовала эта встреча. Она меня даже обескуражила, ведь ключей у матери нет, а Ник бы сказал мне. Наверное. После услышанных новостей я вовсе видеть Джорджи не желала, но мама, как всегда, поинтересоваться моим мнением забыла.

– Здравствуй, дорогая! – расплылась она в слащавой улыбке. – В одинокий воскресный вечер мне очень хотелось провести время с детьми, но вас, как назло, не оказалось дома! Птенцы вылетели из гнезда, напрочь забыв о тех, кто их взрастил, – притворно грустно вздохнула она. – Как я рада тебе, Элли!

“Как я ненавижу это имя, Джорджи!” – мелькнула в голове мысль.

– Но, наверное, это даже хорошо, что мы остались вдвоем. Давно пора поговорить по–девчачьи. Расскажи о себе, о Джеймсе! Он хорош, да? Особенно, вероятно, он шикарен в постели? Не стесняйся, Элли, расскажи маме все, как лучшей подруге!

Меня чудом не перекривило.

– И тебе привет, Джорджина. К сожалению, к обсуждению таких нюансов я еще не готова. Но как только, так сразу!

– Жаль! Но ты всегда была моей маленькой дочкой, это правда. Может, ты хотела бы поговорить об отце? Я уверена, что тебе тяжело далась его смерть. А уж банкротство! Бедные, бедные дети. Ну, ничего, теперь–то я с вами! – говорила она, вцепившись мне в руку и ведя к дивану в гостиной. Тому самому, что мне духу не хватило продать. Его даже папа пощадил и сохранил.

О да, смерть папы далась мне тяжело. В разы тяжелее разорения… И лечение брата – тоже.

Но мама, как всегда, вернулась только в тот момент, когда все почти наладилось.

– Да. Ты права. Нам его не хватает.

– Расскажи мне все, Элли. Расскажи о нем. О его последних днях. О том, как любил проводить время и любимых местах. Поделись со мной горем, доченька. Ведь я была его женой, я его тоже любила. У нас с ним даже дети есть, – одинокая слезинка прочертила влажную дорожку на ее лице. – Расскажи, Элли… Мне ведь тоже тяжело. Но я сумею поддержать.

Нет, я ей не верила. Совершенно не верила. Однако, долгое одиночество и тяжелая самостоятельная ноша вымотали меня, надломили, а потому я, позволив слезам брызнуть из глаз, не сдержала и слов. Слов, которые были невысказанными очень долгое время. Я дала себе право на жалость и минутку слабины…

Вечер в компании Джорджины, которая, кажется, даже обнимать научилась, в обществе женщины, которая пыталась стать той, которая отсутствовала все семнадцать лет жизни, которая протянула бокал вина и разделила горе со мной.

И перед самым сном, когда уже улетаешь в темноту, но еще слышишь реальность, я подумала, что, может, мы ошиблись? Может, она приехала, чтобы измениться и все исправить? Вдруг чудеса все же случаются?

***

Миссис Абсани еле скрывала раздражение. Потратить столько времени, причем совершенно зря! Сколько она уже в Нью–Йорке? Неделю? Полторы? Две?

Женщина захлопнула дверь в свой номер, даже не закрывая на ключ. Ей бы сейчас разрядка не помешала, да… На ходу срывая со своего идеального тела одежду, она направилась в спальню, где еще несколько дней назад… Впрочем, зачем вспоминать часы наслаждений, которые остались в спешащих днях прошлого? Можно же получить новое, особенно, когда на душе так… зло?

В просторном помещении с большими окнами, выходящими на город, Джорджина оказалась уже совершенно обнаженной. Она подошла к комоду у шикарной постели, достала из его недр маленький аппарат и пульт управления к нему. Сейчас настоящий мужской агрегат ей в ни к чему. Вот успокоится, вспомнит, что в “Уолдорф–Астории” работает официант с охренительными руками – сильными, с немного выпирающими венами, руками настоящего мужчины. И тогда… Хотя, зачем предполагать, если можно сделать?.. Через внутренний телефон Джорджи позвонила управляющему.

Огромные окна – можно сказать, только из–за них она выбрала этот номер – сейчас самое то. Она подошла к ним, с минуту глядела на гудящий тысячами голосов город, гул которого был не слышен в ее люксе. Потом без прелюдий запустила вибратор в свое тело, включила на самой последней мощности, при этом щипая себя за груди и не отрывая взгляда от пейзажа за окном.

Ощущать стремительные пульсации и при этом легкую боль на грани – невероятно. Одна ладошка опустилась ниже, на живот, еще ниже, на источающий сок киску, сжала бугорок, а пальчики погладили мокрые складочки…

Волшебно!

Прохожие, похожие на муравьи с такой высоты, спешили по делам – кто–то на работу, кто–то с работы. Зажигался свет в окнах, ночные огни… Большой город жил своей жизнью. Возможно, вот где–то рядом сейчас…

Позади женщины, которая выгнулась в крышесносном оргазме, раздались шаги. Тяжелые, точно мужские. На хрупкие плечи опустились руки – те самые, что Джорджи приметила, когда развлекалась с братиками и своим ненасытным тигренком. Шампанское, конечно, ее тоже интересовало, как и прижимающиеся к ней два члена, но руки как–то запомнились.

– Стивен? – хриплым голосом обратилась она, зажмуривая от удовольствия глаза. В теле разлилась такая приятная истома.

– Стюарт, – поправил мужчина, опуская руки ниже плеч – по точеным лопаткам, тонкой талии, вниз до округлых ягодиц, чтобы сзади коснуться ее клитора, потеребить мокрый бугорок, подняться вверх и накрыть набухшие вишневые соски.

– Хочешь, Стюарт? – пальчики Джорджины погрузились в средоточие своих соков, она вытащила их – влажные, в ее соках.

Он взял ее ладошку, втянул ее указательный палец в рот, пробуя терпкий вкус, а другой рукой касаясь пухлых губ женщины.

– Хочу почувствовать, насколько ты меня желаешь, – прошептала Джорджи, вручая пульт мужчине.

Стюарт оторвался от ее пальчика, а миссис Абсани же повернулась к нему. Чувствуя в своих глубинах до сих пор работающий вибратор, опустилась на колени, сжала напряженный член сквозь плотную ткань форменных брюк.

Новенький официант совершенно забыл о своей жизнерадостной невесте, которая с нетерпением ждала жениха с работы, а еще звонила, чтобы узнать, что он хочет на ужин. Телефон остался где–то там, в каморке персонала отеля, звенел, выдавая несколько печальную мелодию.

А город за окном жил, зажигал свои огни и стремительно двигал спешащей толпой.

***

/Джеймс Харрисон/

– Харрисон, так ты придешь? – вопросил Говард перед уходом.

– Постараюсь, – я устало потер глаза, отложив ручку, которую вертел в руках ранее.

Говард Беренс кивнул каким–то своим мыслям и, бросив мне “надеюсь, ты все же придешь”, вышел. Проводил старого друга семьи взглядом и вернулся к работе. Чертов проект, который никак не получается добить уже! И сейчас, похоже, тоже не получится, потому как мысли были совсем не о том – в голове вертелся недавний разговор с кроликом, а глаз все возвращался к пластиковому приглашению на выставку новых работ Беренса.

Элизабет говорила, что в восторге от импрессионизма, а Говард как раз писал в этом стиле. Кстати, невероятно красиво рисовал, живо и – изюминка его творчества – он использовал не кисти, а нож.

Позвать ее? Вип–пригласительный давал возможность провести с собой нескольких спутников, так что… Но в то же время я не думаю, что готов к более серьезным отношениям, чем просто секс, даже настолько восхитительный. А женщины – странные существа, некоторые после одного заинтересованного взгляда воображают себе невообразимое – плененного мужчину с кольцом в зубах и после где–то с десять детишек за кадром. От этой мысли меня передернуло. Нет, нахрен мне пока не нужны проблемы подобного масштаба!

И принялся за отчет, которые надо было сделать еще несколько дней назад.

Целый день я крутился как белка в колесе – пытался занять себя всем, чем можно, чтобы не брать в руки телефон.

… Но все же я позвонил мисс Скотт. Может, все дело в смартфоне, корпус которого блестел, завораживая и привлекая? Точно, во всем виноват телефон!

– Добрый вечер, Элизабет…

Еще тешил себя довольно неплохой мыслью – секс в необычайно… живописных обстоятельствах. Я же говорил, что простые пути и решения избегают меня словно чуму?

/Элизабет Скотт/

Время текло, словно патока. Медленно, тягуче, длинно. Однообразно. Минута за минутой, час за часом, сутки за сутками. Хорошо только, что не недели за неделями… Не происходило практически ничего важного или интересного. Дело с ложными обвинениями стояло на месте, не принося никаких новостей и, кажется, даже не планируя сдвигаться с мертвой точки. Единственным прогрессом и радостью были танцы. О да, мой уровень мастерства вырос! Все еще не профессионал, но уже хотя бы не стыдно быть замеченной посторонним. А вот Харрисон позвонил лишь сегодня, до того исчезнув на недолгий период. Но какой это был звонок! Приглашение! Приглашение, поселившее во мне маленький шарик тепла и радости. Какой–то особо приятный и согревающий, какой–то… романтичный.

Джеймс предложил сходить на выставку работ знаменитого Говарда Беренса. Помнится, когда впервые увидела его работы в интернете, горько сожалела, что в то время не проходили выставки. А как я хотела попасть на эту!.. Да только цены шли вразрез с моим бюджетом ярого экономящего человека. Потому только услышав слова: “Есть два пригласительных” и “Бернанс Говард”, я потеряла дар речи.

“Хочу, хочу, хочу!” – вопил мозг.

“Хотим, хотим, хотим!” – вторили все остальные органы и чувство прекрасного.

– С удовольствием! – все же выговорила я.

А теперь… А теперь улыбалась, как дура. Как совершенно влюбленная и плавящаяся от счастья дура. Последняя мысль отрезвила, поэтому, встряхнув головой, прогнала ее и попыталась привести чувства и эмоции в норму. Какая влюбленность? Какая романтика? Строго деловой подход. Мне нужна защита и выигранное дело, а ему… ему нужно мое тело. Жаль, конечно, но на иные условия глупо было и рассчитывать…

Это слегка огорчило, но позволило привести себя в чувство. А чувства – в порядок. Посему собираться я начала со спокойной душой и умеренно радостным настроением. Правда, оное к концу все же летало где–то на уровне вершины Эвереста, но меня сие мало волновало.

Наряд я подобрала довольно простой, но тем не менее делающий меня довольно таки привлекательной. Сегодня, почему–то, именно таковой и хотелось быть. В меру пышная юбка, в меру свободная футболка, в меру неброский образ. Вышло достаточно стильно, и то же время не парадно. Ну, и от яркого шарфика я удержаться не сумела.

Все на тех же крыльях радости выбежав из квартиры, быстро спустилась и едва сдержалась, чтобы не подпрыгивать. Место в машине Джеймса было занято вообще за считанные секунды.

– Привет! – поздоровалась, широко улыбаясь.

– Здравствуй, – хмыкнули в ответ. Покосилась на этого сурового и сосредоточенного мужчину и поняла, что мое игривое настроение сегодня ничто не испортит!

Выставка оказалась выше всяких похвал. Я знала, что Беренс гений, что его картины шикарны, но когда видишь их вживую, не по экрану монитора… это не описать словами. Это сплошные чувства и эмоции. Дикий восторг, глубокое восхищение и трепет пред величием мастера. Некоторые картины хотелось обсудить вслух, хотелось высказать всю бурю эмоций, что они вызывают. Над другими же желалось думать в одиночестве и тишине. Размышлять, размышлять и размышлять, не нарушая потока мыслей, не мешая им стремиться ко все более и более интересным итогам. От каких–то захватывало дух, и приходилось подолгу стоять, замерев возле них, чтобы прийти в себя. И я чувствовала, где–то на эфемерном уровне чувствовала, что Джеймс, стоящий рядом, тоже испытывает подобные эмоции. Возможно, более приглушенные, более неясные и размытые, но те же! От этого внутри становилось солнечно…

– Знаешь, я бы с удовольствием очутился в этой картине, – произнес он, неотрывно глядя на очередной шедевр. – Пустынно, уютно, безлюдно. В ней было бы комфортно.

– К слову, в отличии от многих других она имеет теплые оранжевые оттенки, а не яркие синие и зеленые, – своеобразно согласилась с ним я и на несколько секунд замолчала, рассматривая работу. На ней были изображены горы, море и покрасневшая листва деревьев в лучах заката. Вдали стояли одинокие дома, а взгляд на пейзаж был из уединенного лиственного местечка. Будто персонаж картины забрался от суеты повыше в горы, в осенний лес, чтобы полюбоваться живописными окрестностями в свете закатного солнца… – Да, я бы тоже непрочь очутится в ней. От нее веет спокойствием.

– Пожалуй, я бы даже не отказался от твоей компании, – усмехнулся Харрисон, заставляя меня зардеться. Фактически он высказал мои мысли…

– Мне еще очень приглянулась картина с морскими просторами. Помнишь, где были изображены две шагающие по пляжу девушки? Морские дали смотрелись очень привлекательными, на них хотелось взирать вечно, – улыбнулась, вспоминая.

– И вот та, где искусно передана глубина моря, тоже хороша, – поделился мнение Джеймс.

– Опять безлюдная?

– Да. И, наверное, я бы с удовольствием сейчас удалился в место, хотя бы этим критерием напоминавшее работы Беренса… – протянул мужчина, привлекая меня к себе за талию. Я покраснела и робко кивнула. Знаю, такое поведение для меня нетипично, но внутри царило что–то очень нежное и девчачье.

Женский туалет оказался наиболее похожим на картины художника местом. Абсурд, но это так! Да и на столешнице все же удобно сидеть…

А потом начался круговорот из медленных движений, приятных поглаживаний и доставляющих неописуемое наслаждение поцелуев. Шарфик с меня нагло стянули и не менее нагло связали им кисти рук. Юбку варварски задрали, а от тонких трусиков решили избавиться зубами, от чего я вся покрылась мурашками. Это была новая грань удовольствия, тонкая, эротичная… вкусная. Покусывания и язык, их зализывающий, сводили с ума, а пальцы, ласкающие меня внутри, заставляли гореть от желания.

– Я не слышу твоих стонов, – произнес Харрисон, проникая пальцем чуть глубже, чем прежде.

“Зато в моей голове они звучат столь громко, что заглушают все вокруг!” – мысленно ответила я.

– Джеймс, молю… Продолжения! – все же смогла выдавить из себя три слова.

И мужчина, перестав ласкать, чем вызвал волну разочарования, поставил меня на ноги, а после грубо развернул и надавил на поясницу, вынуждая опереться о столешницу и прогнуться в спине, отставив попку. И не менее грубо, резко, во всю длину, вошел в меня, из–за чего я еле удержалась в позиции, не шагнув вперед. С каждым разом его движения становились все быстрее и быстрее, амплитуда больше, а звуки бьющихся о мои ноги яиц – громче. Я пылала, едва сдерживая стоны, я просила о большем, мне хотелось еще!

Удары, шлепки, его пальцы на моих ягодицах, ставящие новые синяки, и страстные долгие поцелуи – все это приближало к той грани, к тому желанному пику. Грудь ныла, требуя прикосновений, а Джеймс, будто специально, изводил меня.

Сегодня все было по–другому. Сегодня все было ярче, как цвета картин, которые вышли из–под пера художника, произведения которого мы наблюдали. Все взрывалось красками, которыми были нарисованы работы, все бурлило, будто жизнь в творчестве Беренса.

Оргазм накрыл с головой, а сильные пальцы заставили повернуться и дать себя поцеловать. Вкус–с–сно… Сегодня было вкус–с–сно…

– Не хочешь съездить на ужин? – едва отдышались, спросил Харрисон.

С трудом сообразив, что от меня хотят, я вернулась с небес на землю и прислушалась к организму. Организму тоже было хорошо, но, в отличие от меня, он не забыл, что обедом его покормить забыли, а потому:

– Очень даже хочу.

И глубоко вздохнув, принялась поправлять одежду. Благо, от шарфика меня уже освободили. А вот трусики отказались отдавать категорически. Я, конечно, протестовала, но совершенно безуспешно. В этом Джеймс уступать отказался, лишь целуя меня на все возмущенные реплики.

Оставшиеся картины, к моему стыду, мы глянули вскользь и, довольные жизнью, отправились в ресторан. Хотя, вот отсутствие трусиков доставляло явный дискомфорт…