Глава 8.

/Элизабет Скотт/

Внезапно стало холодно, а спине и голове жестко. Резко встала, распахнула глаза…

Я очутилась в темной комнате, пустой и, кажется, без дверей и окон. Страх и непонимание тонкими скользкими лианами начали плестись по телу, вызывая неприятные мурашки по телу. И время как–будто застыло, а тишина, густая, подобно смоле, окутало пространство.

Поднялась, вглядываясь в темноту, пытаясь более отчетливее разглядеть то, что словно было высечено на стенах. И, казалось, начинало светиться…

"Дай" – прочитала я, едва подошла к стене. Сотни и тысячи "дай", написанные торопливым почерком, на стенах, на низком потолке и даже на полу…

Зачарованная страхом с горечью тишины, отчего–то дрожащими пальцами коснулась бесконечно повторяющейся надписи…

– Да–а–ай–с, – шепот отрезвил, привел в чувства, и я отшатнулась от стены и чуть ли не упала, подскользнувшись на чем–то жестком, но удержала равновесие.

А шепот, как будто бы эхом отражающий голоса десятков человек, продолжался, становясь на тон выше, яростнее и требовательнее.

Голова закружилась, а пульс участился, словно бы повторяя набатом это "Дай"… Прижала ладони к ушам.

Не хочу это больше слышать! Не могу! Хватит!

Сквозь пелену из "дай", которая продолжала шепотом вопить в моей голове, я расслышала шаги. Тяжелые, протяжные и издевательские.

Я вновь отшатнулась по инерции назад, вновь наступила на продолговатое нечто и свалилась на колени. На боль времени не было – сразу же поднялась, захватив плотный предмет и заметалась в поисках выхода. Хотя бы окна!

Шаги. Тяжелые, мужские и издевательски медленные.

"Дай. Дай. Дай!… "

И сердце, дико стучащее.

Стены, стены, стены! Гладкие, без выступов, толстые – не выбить.

В горле застрял ком, а в легких разлился огонь – кислорода словно бы не хватало, я хватала ртом ставший горячим воздух, выдыхала тяжело, рвано. И все пыталась найти чертов выход!

Шаги стали ближе, быстрее. Как будто бы раздавались отовсюду!

Безвыходность отдалась спокойным дыханием преследуевшего меня мужчины и протяжным "да–а–ай–с" от голосов. Я оказалась в тупике! Страх дополз до висков, холодом пополз по щеке, вернулся на шею…

Обжигающие пальцы стиснули мою кисть.

Я, преодолев ком в горле, заорала, задыхаясь от безысходности, легшей мне на плечи тяжелым грузом.

"Да–ай, да–а–ай… Дай!" – измывался шепот.

Вырваться мне не удалось. Пальцы все сильнее сжимали мою руку, а тяжелое тело придавило меня к стене. Я извивалась, пыталась выгнуться, пыталась…

В другой ладони я до сих держала ту вещь с пола, но он силой отобрал то, что оказалось маркером.

Колпачок со звоном упал на пол…

– Нееет! – и я проснулась от собственного крика. Сердце гулко стучало, голова кружилась, а к горлу подступала тошнота. Поняла, что меня сейчас вырвет, рывком поднялась и на ватных ногах побежала в сторону ванной, зашла в темное прощение, даже не включая свет. Меня тошнило от страха, от осознания, что все могло произойти более плачевно, что нападению могли подвергнуться мы с братом вместе, от того, что так сжимала в тиски безысходность… А потом я долго умывалась холодной водой, стирая себя весь тот ужас и неостанавливающиеся слезы.

– Элизабет? – деликатно постучался в ванную Харрисон.

Я, продрогшая настолько, что зуб на зуб не попадал от холода, а ещё, наверное, от пережитого кошмара, смогла прохрипеть только едва слышное “Сейчас”. Но он меня услышал и, судя по тишине, остался у закрытых дверей.

Сердце все равно билось пойманной птицей, а меня ещё всю трясло, так что, вновь умывшись обжигающее холодом водой, вытерла лицо пушистым полотенцем и потом только вышла.

– Что с тобой? – обеспокоенно спросил мужчина, едва меня увидел. – Ты очень бледная…

– Дурной сон, – коротко ответила я, взяв его ладони в свои, чтобы согреться. – Согреешь меня?

– Да ты ледышка! – Выдохнул он, сжимая своими горячими пальцами мои ладони, потом неожиданно потянул в сторону гостиной. – Идём, моя девочка.

Я безропотно последовала за ним.

В зале меня устроили в теплых объятиях, на миг коснулись лёгким поцелуем шеи, а потом Джеймс начал говорить:

– Все, чтобы тебе не приснилось, – ерунда, малышка. Это лишь страхи, ненужные и пустые, которые ты сумеешь преодолеть. Я не буду настаивать на том, чтобы ты мне рассказала, что снилось, потому что страх необходимо побороть в самому, единолично, при помощи близких, но не содействии, иначе он лишь скроется, чтобы когда–нибудь нанести удар. Уверен, ты справишься.

От его слов в груди расползались нити нежности, уюта и уверенности в себе, отгоняя ту пустоту с дикими “дай”. Я действительно поверила, что сильнее всего – страха, безысходности, а сильные руки, сейчас крепко обнимающие меня, не дадут упасть.

А свою благодарность я выразила не словами – повернулась к нему, обняла за шею и прижалась губами к его губам в коротком, но безумно нежном поцелуе. В задворках сознания промелькнула веселая мысль – хорошо, что я несколько раз почистила зубы.

– Расскажи мне что–нибудь, – попросила, лежа уже на его груди.

– Что именно? – поинтересовался он, выводя незамысловатый рисунок пальцем на моем предплечье.

– Что–нибудь доброе и сказочное.

– Увы, сказочник из меня тот еще, так что, если не хочешь, конечно, альтернативную историю про утонувшего Пиноккио, то меня не проси.

– А разве дерево тонет? – удивилась я.

– В том–то и смысл анекдота, – улыбнулся Харрисон. – Так что, хочешь или нет?

Покачала головой и капризно потребовала:

– Давай тогда курьезную историю из своей жизни!

Мужчина задумался, перебирая мои волосы.

– Ну? – нетерпеливо протянула я.

– Вот, слушай, – наконец собрался с мыслями он и начал таинственно–проникновенным голосом: – Как–то я перепутал реактивы и…

– И?

История какая–то непривлекательная, но вдруг самое интересное впереди?

– На ушко скажу, – лукаво сообщил Джеймс.

Более чем заинтригованная, приподнялась и подставила ухо. Только коварный Джеймс мне ничего не рассказал, потянул на себя, и я оказалась лежащей на нем.

– Так нечестно! – выдала, пытаясь отползти обратно на свою сторону. Меня обманным путем и… И брат дома!

– А я вообще нечестный, – сильные руки меня удержали на месте. – Так вот, на чем я остановился?

– Ты реактивы перепутал, – мрачно поведала, уже не делая попыток высвободиться.

– Перепутал я реактивы, и… – пауза, чтобы он выдал фееричное: – И раствор деактивировался!

– Что, все? – не поверила я. Где интрига, где курьез? Может, я чего–то не понимаю?

– Все, – подтвердил он. – А вот чтобы услышать премиум–версию, надо заплатить поцелуем!

И принялся брать, не считаясь с моим желанием слышать эту версию, оплату.

Впрочем, до истории мы не добрались – я банально вырубилась, обнимая теплого и удобного Харрисона.

Несколько дней до выходных прошли словно в тумане – я пребывала в сонном состоянии – ночная веселость пропала, не оставив и следа, что даже не находила в себе силы на танцы. Не хотелось ничего, потому мы с Ником все время провели лежа на диване и смотря культовые фильмы, добрые и с пеленой прошлого, а не сурового настоящего. Я даже ничего не готовила – просто не было настроения, так что ели мы вредную, но такую успокаивающую нас еду – шоколадки, печеньки, заказывали пиццу. Приглашение Харрисона провести вместе выходные стало для меня чуть ли не глотком свежего воздуха, шанс “проснуться”, выйти из зоны комфорта.

– Элизабет, – вырвал из воспоминаний Джеймс, который сейчас вез меня к себе. – Они получили по заслугам.

Я сразу поняла, о чем и о ком он.

Но время – странная вещь. Вроде бы ещё четыре дня назад, когда все и случилось с Ником, я без сомнения сказала Харрисону, что желаю мести тем ублюдкам, а сейчас, едва сообщил о том, что преступники найдены, во мне зашевелились червячки… беспокойства. Я их ненавижу, да, но… Вот она, женская логика. Наверное.

– Отлично, – произношу я в ответ, только неуверенно.

– Все хорошо? – встревоженно спросил мужчина, переводя на миг шоколадно–карий взгляд с дороги на меня.

– Не знаю, что со мной, – вздохнула я, откидываясь на спинку кожаного сидения. – Может, не выспалась?

– Тогда, малышка, не туда мы едем.

– В смысле? – не поняла я.

– Вряд ли ты у меня выспишься, – самодовольно заявил Джеймс.

Отчего–то настроение сделало рывок вверх, став из серо–сумрачного салатово–зеленым, потому улыбнулась и игриво спросила:

– Уверен? – И обрадовала: – Вот запру тебя… в кабинете, и завалюсь спать!

– А все так эротично начиналось, – по губам Харрисона скользнула улыбка, но лишь на несколько секунд, и он уже серьезным тоном уведомил: – В воскресенье встречаемся с Эденом, он что–то откопал.

Я кивнула и, взглядом скользнув по красивому профилю мужчины, повернулась к окну. Машина плавно ехала по шумной трассе в даунтаун, а все мои заботы и проблемы остались где–то далеко позади.

***

Ночью город живет словно бы своей жизнью. Особенно никогда не спящая столица. Мирные жители засыпают, проваливаются в сказочные и зыбкие сны, не задумываясь, что происходит за тонкой гранью стекол окна. А там буйная и темная жизнь, стыдливо прикрытая палантином ночи, как будто бы ночным небом, светом одинокой луны и безжизненных фонарей можно скрыть все, что творится в это время суток.

Трое мужчин мужчин незаметно, так, что ощущение чужого взгляда не возникало, шли по темной улице вслед за мужчиной. Тот, кого они преследовали, даже не мог понять, идёт ли кто–то за ним, получит ли он свое наказание за содеянное, он шел, беспечный, в глупой уверенности, что дело прошло успешно, ведь ему сегодня утром перечислили на счёт немалую сумму, как и остальным товарищам. Только за все стоит платить, верно?..

Напали на него внезапно, только вот не сзади, трусость не в стиле этих наемников, спереди, даже предоставив шанс увернуться, дать отпор. Однако шансом воспользоваться мужчина не сумел.

– Прискорбно, – покачал головой ударивший, наблюдая, как некогда самоуверенный мужчина стоя на коленях пытается вытереть кровь из носа рукавами джинсовки. Окатив презрительным взглядом, дал сигнал напарникам по заданию: – Бересклет, Южный, давайте.

Те синхронно шагнули, дернув мужчину за плечо, рывком подняли. Жертва заскулил, принялся что–то лепетать, но наемник жёстко ударил в челюсть, потом в живот… Бил он долго, метко, точно следуя указаниям нанимателя, но при этом добавляя от себя. Такие ублюдки, как этот, не заслуживают даже жизни, но наемник не вправе распоряжаться, увы. Напоследок пнул лежащего на земле, брезгливо поморщился, едва тот застонал, и произнес, словно выплюнул, обращаясь в никуда:

– Тряпка.

– Меченый, – обратился к нему Южный. – Все, хватит.

– Хватит, – унимая поднявшуюся ярость, повторил Меченый и коротко кивнул в сторону лежащего: – Приступайте.

И наемники принялись за дело – стянуть с мужчины джинсовку, футболку, а потом маркерами исписать грудь, спину, руки, шею, лоб лаконичным “Я больше не буду обижать слабых”.

– Слушай, я правильно понимаю, что эти маркеры нестирающиеся? – спросил Бересклет, неаккуратным движением оставляя на коже неровные буквы.

– Ага, – Южный сосредоточенно выводил завитушку на особо приглянувшейся букве. – Минимум через недели три сойдет. Заказчик хоро–о–ош.

Меченый, который все время, пока парни украшали побитого им, курил, выпустил изо рта сизый терпкий дым и усмехнулся:

– Заканчиваем, малыши. Еще два “альбомчика” и тихий час.

– Сомневаюсь, что тихий час у тебя будет – хохотнул Юг, а Бересклет лишь хмыкнул. – С такой–то телкой.

– Компас мой, – обманчиво ласковым голосом протянул Меченый. – Заткнись и рисуй.

***

/Элизабет Скотт/

Может ли быть что–то приятнее, чем совместное приготовление ужина? Когда ты замешиваешь тесто, а он нарезает помидоры. Когда ты выкладываешь на лист корж, а он в это время готовит соус. Когда вместе, иногда дурачась и обмазывая носы друг друга, распределяете соус по будущей пицце, накладываете начинку, периодически пихаясь, а после отправляете все это в духовку, отмечая успешно сделанное дело долгим, потрясающим поцелуем. И уборка кухни становится совсем не в тягость, и помощь доставляет удовольствие, и сам процесс становится интересным, веселым и… сближающим.

Каждое мгновение, что мы проводили вместе, становилось одним из самых счастливых. Все было настолько идеально, что иногда казалось, будто все окружающее – сон. Я таяла, чувствуя себя просто превосходно, и в то же время не могла до конца расслабиться, каждый раз одергивая себя, морально подготавливая к тому, что это не может быть правдой и вот–вот все закончится, произойдет что–то жуткое. Я опасалась и боялась. Но положительные эмоции были сильнее моего сознания, а потому большую часть времени я все же наслаждалась происходящим.

Вот и сейчас, когда он подхватил меня, прижимая ближе, и закружил в танце, напевая мотив какой–то мелодии, я могла только радостно смеяться, разрешая чему–то большому и теплому внутри расти. И я очень надеялась, что это все же счастье, а не… не то самое…

Моменты близости, которые каждый раз были разными, но каждый раз незабываемыми, уже я сама и провоцировала. Они были нежными, игривыми, страстными и необычными, на грани чего–то нового…

Мне нравилось проводить с ним выходные. Ужин, который, казалось, был самым вкусным в жизни, разговоры, которые были настолько увлекательными, что мы погружались в них с головый, забывая о времени и отвлекаясь лишь на поцелуи, и много, много минут обычного детского развлечения – догонялок, боев подушками и прочего–прочего. И даже проигрыш был победой…

Уже засыпая у него на груди, нежась в теплых объятиях, я сказала:

– Знаешь, я хотела завтра сходить на пробежку… Может, ты со мной?

– Конечно. Никак иначе и быть не могло.

И так тепло стало от этих слов, так хорошо, что заснула я с улыбкой…

Пробуждение вышло вкусным. Большая мужская ладонь сжала грудь, вызывая приятное томление внизу, а после по животу спустилась ниже, к бедрам…

– Опять? – только и вырвалось у меня.

Нет, я не была против, но… но скоро мы начнем напоминать мне кроликов!

– А как же пробежка? – уже понимая, что вряд ли хочу что–либо, помимо этого самого мужчины, что сейчас так ласково совращает меня к низменным желаниям, спросила я.

– Да я–то что? Я бы хоть сейчас встал и побежал! Но понимаешь, он встал раньше, так что придется отложить пробежку на полчасика… или часик… А если ты будешь так сладко постанывать, то на два.

– О–о–о… – единственное, что смогла произнести в ответ, потому как наглые пальцы Джеймса не оставляли мне и шанса на иное высказывание, заставляя лишь прогнуться, пытаясь приникнуть ближе и… насадиться чуть глубже…

– Кажется, ты тоже не против таких планов, – прошептал Харрисон и поцеловал.

Ну… Просыпаться так мне определенно понравилось…

Уже принимая душ и рассматривая новые следы от близости, я представляла, каково это – каждый день просыпаться с ним, проводить вместе большую часть времени? И понимала, что, наверное, это просто потрясающе. И, может быть, я бы очень этого хотела… Но лишь осознав, о чем думаю, быстро прогнала вредные мысли и покинула ванную комнату.

Джеймс ждал в гостиной, в спортивной одежде, собранный и полностью готовый к пробежке. Он сидел на диване, сосредоточенно читая что–то в телефоне, а я даже замерла, залюбовавшись зрелищем накаченного торса в майке. Видом широких плеч, мускулистых рук, загорелой кожи. Да, за этой спиной и впрямь можно было бы спрятаться, будто за каменной стеной! Кстати, на ощупь она настолько же твердая…

Почувствовав мой взгляд, он оторвался от телефона и поинтересовался:

– Мы же идем?

– Разумеется, – очнулась я. – Пару минут, я сейчас переоденусь и буду готова.

И, придерживая полотенце, чуть ли не вприпрыжку направилась в спальню, где лежала сумка с лосинами и майкой. Надеюсь, не слишком соблазнительными лосинами и не слишком соблазнительной майкой! В ином случае мы до двери просто не дойдем!

Пробежка удалась на славу. Мы быстро нашли общий темп, удобный и мне, и Джеймсу, и рванули покорять километр за километром по аллеям парка. Иногда обгоняя друг друга, но чаще рука об руку, мы бежали, переглядываясь и изредка перекидываясь парой фраз. К концу нашего десятикилометрового забега я все же сдалась и пошагала, глядя вслед подтянутому Харрисону, и, надеюсь, задыхалась я от длительных нагрузок, а не от наблюдения за шикарным мужчиной. Кажется, он меня развращает…

Дотопала до озера и присела на лавочку, ожидая Джеймса. Еще до пробежки договорились встретиться здесь, если кто–то отстанет. Он появился через минут десять с двумя чашками кофе в руках. А то самое теплое нечто внутри стало еще чуть больше… Клянусь, раньше мне казалось, что идеальных мужчин просто не существует!

– Капучино, американо? – спросил он, присаживаясь рядом.

– Капучино, конечно.

– Отлично. Я как раз любитель американо, – усмехнулся Харрисон, протягивая стаканчик.

Поблагодарив, вновь взглянула на озеро. На одну из влюбленных парочек, что проезжали мимо на катере. Такие милые, такие счастливые…

– Давно хотел у тебя спросить насчет твоей татуировки, – вырвал из мыслей Джеймс. – Расскажешь про нее?

– Что означает, когда сделала и почему? – усмехнулась, все так же глядя на озеро. – Да, всем любопытно. Признаться, уже тысячу раз успела пожалеть, что сделала столь большую. Любая майка – и здравствуют новые вопросы… – поделилась я, а потом все же ответила: – Это произошло после смерти папы. Мне тогда было плохо и жутко хотелось хоть что–то изменить. Волосы не решилась отстричь, а вот татуировку… Только глупая жажда изменений затмила разум, поэтому я не долго задумывалась над тем, что набить. Пришла и попросила лиану. Мне казалось, что она будет символом связи, звена. Меня с папой, меня с братом. Придаст мне какую–то силу, сделав стержнем. Будет заставлять расти вверх, стремится ввысь… И лишь спустя несколько месяцев узнала, что она также символизирует одиночество, – ненадолго замолчала, переводя дыхание, и все же договорила то, что не рассказывала никому другому: – Иногда мне кажется, что я прокляла себя этой татуировкой… Что набив символ одиночества, я обрекла на него себя…

И замолчала. Мне не нужны были комментарии или поддержка, мне полегчало от того, что я хоть кому–то это сказала. Будто когда обрекла мысль в слова, это опасение улетело вверх, рассыпавшись на мелкие частицы и растворившись в воздухе. Джеймс же, тоже следя взглядом за людьми на катерах, задумчиво произнес:

– Думаю, что каждый сам властен над собственным одиночеством. В этом ты равен богу. Ты сам можешь его создать, сам в силе и изменить. Ты никогда не будешь одинока, если не пожелаешь того.

Наверное, он был прав. Только… не всегда хочется делать все самостоятельно, бывает состояние, когда нуждаешься в какой–нибудь поблажке извне. Чтобы с тебя сняли хоть какую–нибудь обязанность, чтобы хоть в чем–то помогли. Да, право быть хозяином своей жизни – величайшая ценность, но носить ее в одиночестве – то еще наказание…

Тряхнув головой в попытке избавиться от не слишком радостных мыслей, я взглянула на Харрисона и рискнула узнать его поближе. Ну, и тему перевести, разумеется.

– А у тебя были какие–то сумасбродные поступки юности?

– Помимо побега из дома?

– Именно.

– Ну, даже не знаю. Может ли с этим сравнится случай, когда я притащил в дом щенка с улицы и прятал его неделю? Мне тогда было что–то около тринадцати.

– О да, вот это ужас! Чем ты только думал? – засмеялась я.

– Давай скажем честно, когда видишь щенков, мыслительный аппарат отключается! – с сарказмом продолжал Джеймс. – А однажды мы заблудились в подсолнухах. Не то чтобы это сумасбродно, но однозначно необычно. Провели там, наверное, час. С трудом нашли сначала друг друга, потом выход… До сих пор кажется, что если бы не папа, мы бы в них жить остались. И не по собственному желанию.

– О–о–о! А я никогда не видела живых подсолнухов.

– Правда? Как так? – удивился Джеймс.

– Не знаю… Просто вышло как–то, – пожала плечами я.

Мы на какое–то время замолкли, каждый думая о своем, а потом я неожиданно для самой себя предложила:

– А давай сходим в кино?

– Кино? – Брови Харрисона взлетели так, словно я предложила нечто непристойное. Хотя, тут бы он наверняка был не против…

– Кино, – с кивком подтвердила я. – Вечером. Давай? Ну пожа–а–алуйста! – и постаралась состроить очень умильное выражения лица. Судя по усмешке на губах мужчины, я почти смогла. Возможно…

– А что мне за это будет? – прищурился он.

– Ну–у–у… А что ты хочешь? – признаться, этим вопросом Джеймс меня озадачил.

– Желание. Ты будешь должна мне одно желание.

Покосилась на него, не зная, понравится ли мне это желание. А потом, решив рискнуть, согласилась.

– Надеюсь, оно будет не слишком неприличным, – пробормотала себе под нос.

– Посмотрим, – загадочно произнес мужчина.

И тут я поняла, что влипла. Зато в кино схожу. Вот.