20. Навсегда моя (Игорь)

Я не думал, что все зайдет так далеко. То ли я был пьян вчера сильнее, чем мне казалось, то ли безумен, но я не осознавал, как мерзка наша игра в карты. Мне просто было смешно от того, что Андрей все рассчитал и не ошибся. Это была своего рода победа. Зато сегодня я мыслил почти ясно, быстро понял, что проиграю и даже обрадовался этому. Не унижать ее − вот чего мне хотелось.

Когда же Андрей вдруг решил изменить условия, меня передернуло. Поверить, что Кукловод согласится, я не мог, а тот взял и принял условия. Он просто продал свою жену, как элитную шлюху, еще и не на ночь, а на целых три дня всего-то за машину. Ну и пусть уникальную, коллекционную, но ведь машину.

Еще там я разозлился так, что стало ясно: я ее не отдам. Не знаю как, но этому гаду я ее не отдам. И как я, идиот, мог думать, что у них что-то есть? Как я мог позволить унизить мою девочку так? А тут она еще и пистолет достала. Никогда не думал, что это может быть так сексуально.

Испугаться я так и не смог. Моя Аня не стала бы стрелять в человека никогда, а если это уже не моя Аня, то пусть стреляет, потому что я устал сходить с ума.

Она кусает мне губы, как раньше, и я пьянею.

− Ты моя на эти три дня, − говорю я ей, забывая, что вообще должен менять голос. Что я говорю что-то еще после − даже до меня доходит с трудом. Я ласкаю ее бедра. Целую ее губы. Слышу запах ее духов и рычу.

Она смягчается, становится податливой, словно мы и не расставались. Будто я просто провел на работе несколько дней, а она соскучилась. Она сама меня целует. Сама расстегивает рубашку и скользит пальцами по груди.

Даже дышать от этого трудно, но я подхватываю ее под бедра, чтобы стянуть с дурацкого комода и швырнуть на диван. Даже с платьем возиться не хочу. Дергаю юбку, разрывая черную ткань. Разрез с юбки просто ползет к ее груди, открывая мне черное белье − простое, но невероятно соблазнительное на светлой, почти молочной коже.

В штанах мгновенно становится тесно, и я дергаю ремень, но опьянение рассеивается, когда ее пальцы касаются шрама на моей груди, того, где в ребро вошла пуля.

− Это…

− Мы не будем об этом, Ляля, − говорю я строго и ловлю ее руки, чтобы забросить их наверх и поцеловать ее в шею, впиваясь губами в нежную кожу.

− Игорь, − не то шепчет, не то спрашивает она.

− Забудь, − прошу я ее.

Понимаю, что назвал ее так, как никто кроме меня не называл. Она только для меня Ляля, для остальных, как минимум, Аня, как максимум − Анна. И только для меня все иначе. Она стонала от моих ласк, шептала мое имя, а я уже ни о чем не мог думать.

Быстро ласкал ее пальцами и тут же вгонял в нее член, оттянув трусики в сторону. Она вскрикнула, прогнулась, но тут же обхватила меня ногами.

− Скажи, что ты Игорь, − прошептала она со слезами на глазах. — Можешь обмануть, но скажи, что ты мой Игорь.

− Твой, − ответил я ей, прежде чем поцеловать, отпуская ее руки, вмять в подушку и начать трахать с жадностью, достойной долгой разлуки.

Целовать ее, врываясь языком в ее рот, буквально трахать ее им, натягивая ее бедра на налитый кровью стальной член, со всей дури и силы. Буквально ударяясь в ее бедра, я словно хочу за один раз возместить всю жажду, все годы нашего расставания.

От Ани до Ани у меня не было ни одной женщины, потому я бессовестно деру ее членом, заставляю давиться криком наслаждения, прямо в мой рот, но я знаю, что ей хорошо. Я знаю ее тело. Знаю дрожь наслаждения в ее ногах, и мурашки удовольствия на коже. Знаю, как она дышит в минуту, когда оргазм непозволительно близок.

Я хочу ее снова и снова. Я хотел бы притормозить, не дать ей кончить, но не смог даже на мгновение замедлиться. Она снова укусила мою губу, впилась в нее, но уже не до крови, сжала меня внутри, а потом выгнулась и закричала, впиваясь пальцами в мои волосы.

Ее оргазм так сдавливал мой член, что я с трудом сделал еще один рывок и кончил в нее со злым рычанием.

− Ненавижу тебя, − простонала она ласково.

− Да, я помню, − отвечаю я ей.

Даже выйти из нее не успеваю, а снова ее хочу, но в голове немного проясняется, и я заставляю себя отстраниться.

− Давай я отнесу тебя в душ, а потом мы поговорим.

Она тоже опомнилась, встрепенулась и даже прикрыла грудь, спрятанную лифом, который я даже не снял с нее. Не до этого было, и ноги поджала, скрывая мокрые от нашей страсти трусики.

− Я сама могу, − говорит она.

− Но я хочу, хочу, чтобы не сама! — заявляю я, хотя понятия не имею, почему мне надо, чтобы все было по-моему.

Подхватив ее на руки, я несу ее в душ, чтобы избавить от остатков одежды и с наслаждением намылить. Лучшего способа вспомнить ее тело быть не может.