54. Закрытое дело (Игорь)

Я не пошел за ней в палату. Было странно наблюдать, как она о нем беспокоится, но и ревновать не получалось. Он был так жалок и слаб, что в его силу я уже не верил. Даже странно, что буквально час назад он, как зверь, разбил мне голову. Уже тут в больнице обнаружилась кровавая ссадина на затылке и меня послали даже снимок сделать, грозились швами, но я наотрез отказался от всего, пока не приедет следователь.

− Потом, − отмахнулся я от врачей, а когда приехал следователь и вышла Аня, появилось еще одно дело.

− Он хочет попрощаться с сыном, − сказала она мне. — Можешь отвезти меня за Игорешей?

− Слушай, а может не надо? С сыном… сказал бы я ему…

Аня не дала мне договорить, коснулась моего плеча, а потом обняла, прижалась ко мне и всхлипнула.

У меня тут же вся злость исчезла.

− Пожалуйста, − сказала она. — Он несчастный умирающий человек. Он сам все понял про показания и собирается все рассказать. Дай ты ему просто умереть, умоляю.

− Ты еще скажи, что ты ему все простила, − пробормотал я. — Вообще-то, этот человек играл на тебя…

− Он ужасный человек, − тихо ответила она мне, − но он сделал для меня очень много. Поэтому очень тебя прошу. Просто умоляю. Дай ему умереть, просто умереть без всего этого. Жизнь его и так наказала.

Я был с ней не согласен. Пристрелить мне его, конечно, уже не хотелось, порвать тоже. Вообще, драться с больным человеком глупо, но вот всей этой суеты вокруг я тоже не понимал.

− Я позвоню няне, она вызовет такси и привезет его, − сказал я Ане, та что-то благодарно промычала, и мы так и стояли в коридоре в обнимку.

Она то всхлипывала, то дрожала, бормотала что-то, а порой подрагивала. Я только по спине ее гладил после звонка няне.

Та приехала раньше, чем следователь вышел из палаты. Видимо, Кукловоду было, что ему рассказать.

− Я тогда спущусь к сыну, − вздохнув, сказала Аня. — Его наверно надо как-то подготовить.

− Как тут подготовишь? Но попробуй.

Я на все это мог только плечами пожать, да и голова гудела. Она подальше от этой палаты, это даже хорошо. Надо ее одну к нему больше не пускать и не важно, что там положено или нет.

− Мда, − сказал мне следователь, зайдя и сев рядом. — Мне даже вопросов задавать не пришлось. Он все рассказал. Про торговлю оружием со старшим Коршуновым в доле, про наркотики, про бои без правил и подпольное казино, даже про торговлю людьми. Ты вообще знал, что он женщин заграницу продает?

Я только головой покачал. Про такие мерзости я даже не догадывался.

− Что теперь с ним будет? — спрашиваю.

− Ну, сейчас его возьмут под стражу, только это формальность. Он не сбежит. Врач говорит, что это нереально. Скорее его надо защищать от всех, кого он сдал, а он мне даже сказал, где доказательства взять. Пришить его могут теперь свои. Тут, конечно, на пожизненное, но он и до суда-то не доживет. Ему пару дней, говорят, осталось.

− Гнида, − устало, но искреннее говорю я.

− В твоем убийстве он тоже сознался. Я-то думал, что такие как он руки не марают, да где там… еще как, ах да, он просил позвать тебя.

− Меня? — удивился я.

Следователь был моим знакомым, честным парнем, который знал всю правду, даже про Аню я ему рассказал, чтобы сюрпризов не было. К делу это все равно не относится.

− Тебя. Сказал, что должен тебе кое-что сказать.

− Ладно, если это еще какое-нибудь признание, я скажу.

− Да уж вряд ли… куда уже больше признаний.

Я закатил глаза и вошел в палату.

− Сразу говорю, мне тебя не жаль, − сказал я ему еще в дверях и как-то сразу пожалел об этом.

Аня была совершенно права, едва живой несчастный человек, на него даже злиться не получается. За пару часов в больнице он словно еще слабее стал, посерел как-то весь, черты лица совсем острыми стали, даже глаза запали, разве что не кашлял.

− Я и не ждал жалости, − сказал он спокойно. — Просто хочу попросить позаботиться о ней, ну и проследи, чтобы она своими бабскими мозгами деньги не профукала все.

− Какие еще деньги? — не понял я.

Он только усмехнулся.

− Ты, короче, помни, что если что я тебя с того света достану. Голову оторву нахрен.

− Слушай, не начинай. Ты ее мучал, как только мог…

− А она мучала меня, тем что любила тебя. Она ж даже во сне твое имя шептала все эти годы, а я придушить ее не мог. Знаешь, как это бесит?

− Да пошел ты, − фыркнул я. — Это все? Можно звать Аню с моим сыном? Только учти, я отсюда никуда не уйду и пристрелю тебя, если рыпнешься…

− Ты совсем дурак? Хочешь срок отмотать? Бросить ее опять? Не неси херни. Они меня плохо обыскали, сейчас поговорю с мальчишкой и забирай их, я дожру таблетки и умру от передоза, не охота ждать, когда это само случится, так что зови.

Странно это было слышать, и злило, и бесило, и все же жалко его было. Уж лучше бы мы с ним дальше воевали, чем так.

− Сейчас, − говорю я и выхожу, набирая номер няни. — Поднимайтесь в палату, пока охрану не выставили.

Потому что потом поговорить будет сложнее.