Глава 18. Черное состояние

Они спровоцировали его. Его родители. Они игнорировали его всю его жизнь, и теперь, когда они приходят к нему, все, что они делают, это причиняют ему боль. Не прошло и пары часов после их визита в Остине, как Реми полностью впал в свое черное состояние.

Я знала, что это случилось из-за них. И Пит это знал, и Райли. Тренер и Диана тоже все знали и понимали.

На следующее утро после их визита он едва смог встать с постели, и это продолжалось уже несколько дней. Реми был эмоционально и морально раздавлен, разбит, нокаутирован. Мне было невыносимо больно видеть его в этом состоянии, я чувствовала себя так, словно меня каждый день пинали в живот.

– Он уже встал? – спросил меня Пит из гостиной. Вся команда собралась там, и на меня обратились обеспокоенные взгляды, когда я вышла к ним и закрыла за собой дверь большой спальни. Я лишь горестно помотала головой. В этот раз Реми погрузился в свою пучину отчаяния так глубоко, что полностью отрешился от меня. Таким я его еще никогда не видела.

Он едва смотрел на меня. Почти ничего не ел. Еле разговаривал. Он пребывал в ужасном расположении духа, но при этом, видимо, изо всех сил старался ни на ком не сорваться и поэтому ничего не говорил, абсолютно ничего. Все, по чему я могла судить о его внутренней борьбе, – это его снова и снова сжимающиеся и разжимающиеся кулаки и неподвижный взгляд, направленный как будто внутрь себя.

– Черт. Это плохо, – пробормотал Пит, проводя рукой по лицу.

И он называет это «плохо»?!

Лица Дианы, Лупе, Пита и Райли выглядели такими же несчастными, какой я сама себя сейчас чувствовала.

– Он хотя бы принял капсулы с глютамином? – спросил меня Тренер, нахмурив лоб до самой лысины. – Иначе он потеряет мышечную массу, над которой мы так усердно работали!

– Он их выпил.

Он просто взял их у меня из рук, сунул в рот, запил глотком воды и плюхнулся обратно на кровать.

Он даже ни разу не обнял меня, не прижал к себе, как обычно делал, когда находился в своем втором – маниакальном состоянии. Как будто он сам себе был противен… или ему была противна я.

Тихо, чувствуя себя мрачной и серой, словно грозовая туча, я села на стул и уставилась на свои руки, ощущая на себе взгляды всех четверых. Так продолжалось несколько долгих, ужасных минут. Они сверлили взглядами мою макушку, как будто я одна должна была знать, как справиться со всем этим дерьмом. А я не знала. Я провела две ужасных ночи без сна, обнимая моего большого, тяжелого льва, и тихонько, чтобы он меня не услышал, плакала. В остальное время, днем, я растирала его напряженные мышцы, пытаясь вернуть себе Ремингтона Тейта, такого, каким он всегда был рядом со мной.

Ремингтон просто не понимал, что только он один связывает нас вместе. И теперь мы все, вся команда, старались изо всех сил, чтобы вытащить его из этого дерьма. Мы настолько зависели друг от друга, что все без исключения чувствовали себя подавленными. Я точно знала, что все эти три дня ни один из нас ни разу не видел улыбки на лицах друг друга. И мы не будем улыбаться, пока на его лице вновь не появятся озорные ямочки.

– Он что-нибудь говорит? – нарушил тягостное молчание Пит. – Он хотя бы сердится на этих придурков? Или на что-нибудь еще?

Я снова молча помотала головой.

– В этом-то и проблема с Реми. Он просто принимает все на себя. Продолжает стоять, но пропускает удар за ударом. Иногда мне хочется, чтобы он просто сказал, что чувствует, черт возьми! – Пит вскочил и принялся расхаживать по комнате.

Райли покачал головой, не соглашаясь.

– Я уважаю его подход, Пит. Когда ты открываешь рот, чтобы озвучить что-то, оно становится реальным. Что бы ни крутилось у него в голове, тот факт, что он не говорит об этом, означает, что он продолжает бороться. Сам, как умеет. Он не позволяет этому приобрести достаточного значения, чтобы выплеснуть все наружу.

Я опустила голову еще ниже, скрываясь за завесой волос, и молча смаргивала набегающие на глаза слезы, так как не хотела позволить всем увидеть, как это влияет на меня. Но от самой себя я не могла ничего скрыть. Один раз в жизни у меня была депрессия. Она ощущалась как большая, черная, бездонная пропасть. Это была не какая-то легкая тоска, когда тебе просто грустно или у тебя ПМС. Это всепоглощающее чувство, от которого хочется умереть. Но желание умереть полностью противоречит всем нашим инстинктам выживания. Появляется другой, нормальный инстинкт – желание убивать, чтобы защитить своих близких, убивать, чтобы выжить. Просто представив себе, что Реми чувствует все то же самое, что и я в те ужасные дни, когда вся моя жизнь взорвалась вокруг, я ощутила, как меня неумолимо затягивает в эту же черную бездну, и теперь имело значение только одно – смогу ли я вытащить его оттуда или же упаду вместе с ним.

Что бы он ни чувствовал, мне было необходимо все время напоминать себе, что он не может контролировать мысли, которые подбрасывает ему его больной разум. И это не он сам, хотя прямо сейчас этот разум контролирует его реакции, слова и поступки. Я хотела бы поддержать его, а для этого мне надо быть спокойной, сдержанной, все понимающей. Не эмоциональной, постоянно нуждающейся в его любви и внимании и не распадающейся на куски. Но, боже мой, на шестом месяце беременности я определенно была слишком чувствительна, нуждалась в нем и готова была в любую минуту рассыпаться на атомы, глядя на него.

– По крайней мере, он спускается в зал, чтобы поколотить грушу. И я искренне восхищаюсь им за это, – хмуро добавил Райли.

– Как думаешь, Брук, он сможет выкарабкаться до боя? – обратился ко мне тренер. – Клянусь богом, невыносимо было видеть, как моего мальчика унижали в прошлом году. А это ведь был его год. Его лучший сезон.

– Не думаю, что он сможет выйти на ринг сегодня вечером, – признала я нехотя.

– Так что мы можем попрощаться с первым местом в рейтинге, – сокрушенно вздохнул Пит.

– Ты не можешь позволить ему драться в таком состоянии, Пит! Он может серьезно пострадать. Он может навредить сам себе, – выпалила я, затем сделала глубокий вдох и попыталась успокоиться.

– Было бы лучше, если бы он не вспоминал, – сказал Пит с бесконечной горечью в голосе.

– Что ты имеешь в виду?

– Было бы лучше, если бы он вообще не помнил ничего из того, что родители с ним сделали.

При этих словах все мои защитные инстинкты всколыхнулись с удвоенной силой.

– Что они с ним сделали, Пит?

Было что-то тревожное в том, как Пит колебался с ответом, как его взгляд беспомощно заскользил по присутствующим в гостиной, а затем неуверенно остановился на мне. Мое сердце начало ускорять свой ритм, и к тому времени, когда он, наконец, заговорил, моя тревога достигла предела.

– Его впервые отправили в психлечебницу, когда ему было десять лет, Брук. Тогда у него впервые проявилось его «черное» состояние. Но сначала они решили, что он одержим дьяволом. Они повели себя как настоящие изуверы. Эти чертовы фанатики позволили подвергнуть своего маленького сына обряду экзорцизма!

Когда эти два последних слова проникли в мой беспокойный мозг, мое сердце чуть не разорвалось от горя и ужаса. Я охнула и прижала ладонь ко рту.

Диана закрыла лицо руками.

С губ Райли сорвалось проклятие, и он отвернулся от нас, глядя в пол. Тренер, также избегая смотреть на нас, изучал свои руки.

Повисла гнетущая, тягучая тишина… Она была наполнена печалью, неверием и мучительными мыслями о несчастном больном маленьком мальчике, которого никто не желал понять…

А я вспомнила песню «Айрис» – песню, которую он так часто давал мне послушать. С ее помощью он просил, чтобы я увидела его таким, какой он есть, поняла и приняла… Именно я, хотя даже его собственные родители его не понимали.

О боже!

– Обряд «изгнания дьявола» проводили в его собственном доме, – продолжал Пит, вонзая кинжал все глубже в мое сердце. – Из его комнаты вынесли все вещи, чтобы он никому не мог причинить вреда, а его просто привязали к кровати. Они занимались этим не один день – мы не знаем точно, сколько, но явно больше недели, – пока маленький соседский мальчик, который раньше играл с Реми, не пришел искать его, и тогда вмешались родители его дружка. Так называемого священника прогнали, тогда-то Реми и поместили в психушку.

В комнате никто не проронил ни звука.

Кажется, я перестала дышать. И по ощущениям – перестала жить.

– К сожалению, – продолжал Пит, – он прекрасно помнит этот жуткий эпизод, потому что в институте провели несколько экспериментов с гипнозом, чтобы вытянуть из него воспоминания. Хотели посмотреть, сработает ли такая терапия. Но она не сработала. Хуже того, его собственное тело защищало его от этих болезненных воспоминаний, но тут мы облажались с этим проклятым гипнозом, вытащив ужасные воспоминания на поверхность.

Все по-прежнему молчали.

А я слышала только стук своего колотящегося о ребра сердца. Напряженная, сильная, готовая к бою, как в те времена, когда я могла мчаться со скоростью ветра. Я даже чувствовала, как кровь быстро и мощно течет по моим венам. Я была в полной боевой готовности… и очень зла, я отчаянно хотела вступить в схватку… с чем? Неважно, главное – сражаться за него! Я вспомнила, как он сказал мне, что у него есть воспоминания о своих родителях. Как мать по ночам осеняла его крестом. Неописуемая боль раздирала мои внутренности на тысячи кровоточащих кусочков. О, мой бедный Реми!

– Так, значит, он все это помнит? – спросила я, чувствуя, как все во мне пылает от бессильной ярости.

– Я знаю, что он прекрасно понимает, что его родители не правы, но только в его светлые «голубые» моменты. Однако, когда он впадает в это свое «черное» состояние… я знаю, что он все время думает об этом, – отчаяние и мучительная боль, которую испытывал Пит, легко читалась в каждой черточке его лица. – Ведь вполне естественно задаться вопросом, почему ты никому не нужен.

– Но он нужен! Нужен мне… всем нам! – Я уже больше не могла скрывать слезы.

– Мы знаем это, Би, успокойся. – Райли поднялся на ноги и подошел ко мне.

Он прижал меня к себе, и я обнаружила, что руками прикрываю живот. Образ моего Ремингтона, маленького мальчика, страдающего из-за того, в чем не было его вины, полностью завладел моим воображением. Господи! Как же я хотела, чтобы сейчас передо мной стояли его гребаные мерзкие родители… хотя хорошо, что их здесь не было, потому что я не знаю, что бы я сделала или сказала им. Но я хотела, чтобы им было так же больно, как и ему! Я готова была избить их, накричать, заставить бежать в страхе и гнаться за ними с вилами. Я сжала кулаки и отстранилась от Райли. Он и Пит были для меня как братья, но Реми не любил, когда они прикасались ко мне, а мне сейчас совсем не хотелось делать то, что могло бы причинить ему боль, пусть даже он этого и не видел. Все, что мне нужно было сейчас, – это ощущение комфорта, а единственный, кто мог мне его дать, – это мой единственный мужчина, лежащий сейчас в постели в большой спальне.

Я поднялась и подошла к двери.

– Увидимся позже, ребята, спасибо, что навестили его.

– Один из нас будет дежурить поблизости, – сказал удрученно Пит.

Я не хотела шуметь, поэтому помахала рукой от двери и закрыла ее за собой, а мое сердце проделало уже привычный сумасшедший кульбит, как всегда при виде Реми. Его большая мускулистая фигура, распростертая на кровати лицом вниз, напомнила мне льва в состоянии покоя. Мой озорной мальчишка, мой защитник, мой ревнивый парень, мой самоуверенный боец. Мой не понятый никем маленький обиженный мальчик.

Мой взгляд пробежал по всему его телу, остановившись на его взлохмаченных волосах, темнеющих на фоне подушки, его квадратной челюсти. Он лежал в расслабленной позе, как будто отдыхал. Отдыхал, как раненый боец, травмы которого я не могла ни увидеть, ни залечить.

Протянув руку за спиной, я повернула замок, затем подошла к кровати и начала раздеваться. Я хотела быть обнаженной не ради секса, просто потому, что мне было необходимо чувствовать его тело своей голой кожей. Когда бы мы ни спали вместе, наши тела никогда ничто не разделяло.

Ему нравилось чувствовать меня всю, а про меня и говорить нечего – я жаждала ощущать его.

Забравшись в постель, я обняла его сзади.

– Ты только посмотри на себя, – сказала я, подражая тому тону, которым он иногда говорил со мной, скользнула губами по краю его уха, провела рукой по его плечу и груди, положила ладонь туда, где билось его сердце. Он застонал, когда я поцеловала его в ухо.

– Посмотри на себя, – с любовью повторила я ему на ухо. Я нежно полизала его за ухом, как это он обычно делал это со мной, провела руками по всему его телу, лаская его, как он часто ласкал меня.

– Я люблю тебя, обожаю тебя, хочу и нуждаюсь в тебе так, как никогда и ни в ком… я даже и не думала, что смогу так любить, обожать, нуждаться и хотеть другого человека или что бы то ни было еще в этом мире, – прошептала я. Он тихо рыкнул, как будто в знак благодарности, и на мои глаза навернулись слезы, потому что судьба обошлась с ним так несправедливо. Почему кто-то вообще должен так страдать? Почему красивый человек, который не хочет никому причинять вреда, из-за какого-то химического импульса стремится причинить вред самому себе? Считает, что его жизнь ничего не стоит? Что он сам ничего не стоит? Думает, что он недостоин жить?

Ему не нужно было мне ничего говорить и объяснять. Я сама прошла через все это. Но это было со мной всего один раз. А он впадал в депрессию постоянно, и независимо от того, сколько раз он приходил в себя и возвращался к жизни, он всегда знает, что в следующий раз его вновь утянет вниз, в это «черное» состояние, – и это будет повторяться снова и снова. Он настоящий боец. Испытывая к нему любовь, жалость и восхищение, я провела языком по кубикам его пресса, мускулистым рукам, шее, по складкам губ.

Он отвернулся от меня.

– Что я делаю, Брук? – спросил он, и я застыла от этих слов, от его безразличного, пустого тона. – С чего я решил, что смогу стать отцом? Да даже твоим мужем?

Он повернулся со странным, мучительным стоном и зарылся с головой в подушку, его мышцы на плечах напряглись, когда он просунул под нее руки.

– Реми, послушай, – я старалась говорить ровно и убедительно, изо всех сил пытаясь подавить дрожь в голосе и скрыть боль, раздирающую мне сердце, будь она неладна. – Неважно, что сейчас говорит тебе твой разум и что чувствует из-за этого твое тело, ты же все понимаешь, Реми. Ты ведь очень добрый и благородный, и ты хочешь, чтобы мы были с тобой. Ты этого заслуживаешь.

Я обняла его за талию и прижалась к его спине грудью и животом.

– Я заслуживаю того, чтобы меня усыпили. Как бешеную собаку.

Слезы, которые я так старательно сдерживала всего несколько мгновений назад, покатились из моих глаз.

– Нет, нет, это неправда. Это вовсе не так.

Он попытался отстраниться от меня, но я ему не позволила. Я обхватила руками его плечи и с силой удержала возле себя. Я провела пальцами по его волосам, погладила кожу головы.

– Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя, как сумасшедшая, черт возьми. Даже если ты в полном раздрае, я все равно хочу быть рядом. Просто позволь мне прикоснуться к тебе, не отталкивай меня, – шептала я, шмыгая носом. Он простонал что-то в ответ и снова уткнулся лицом в подушку, и когда я прикасалась к нему, передергивал плечами, вжимаясь в кровать. Но я все равно продолжала его гладить, я обводила пальцем мышцы на руке, кельтский узор его татуировки. Звуки, которые он издавал, подобные мучительному рыку раненого льва, заставляли меня чувствовать себя такой же отчаявшейся, разозленной, свирепой львицей, пытающейся вернуть внимание своего партнера.

Мне порой казалось, что самое трудное – пережить его возбужденное, маниакальное состояние, когда он представлял собой настоящий сгусток энергии и его так трудно было контролировать. Но оказалось, что нет ничего сложнее, чем справиться вот с этим – когда мой поверженный воин лежал в темноте, страдающий, ко всему безучастный, ничего не желающий делать. Когда он чувствовал, что ему лучше умереть.

Проведя рукой по его подбородку, я запустила пальцы ему в волосы и с нажимом поцарапала ногтями кожу его головы так, как ему нравилось, и он позволил мне это сделать, не отстранился, но и не открыл глаза, только издавал низкие, мрачные рычащие звуки.

– Хочешь послушать музыку? – спросила я, и он не ответил «нет», поэтому я потянулась к его плееру, вставила один наушник ему в ухо, другой в свое собственное и включила песню «Я выбираю тебя» Сары Барейллес.

Он покорно слушал музыку, а я ласкала его, точно так же, как он обычно ласкал меня, мне хотелось, чтобы он чувствовал именно то, что я всегда чувствовала под его ласками. Мне хотелось, чтобы он ощутил, как он нужен мне, что я его понимаю, люблю, хочу, что я всегда буду рядом, буду защищать его. Поэтому я старалась изо всех сил… и хотя я знала, что мои руки не такие большие и сильные, как у него… и мой язык, лижущий его за ухом, гораздо меньше и нежнее… я все равно чувствовала, что ему это нравится, нравятся мои прикосновения и ласки.

И если в песне «Айрис» речь шла о том, что мир его не понимает, а он хочет, чтобы я увидела его таким, какой он есть на самом деле, то в песне «Я выбираю тебя» говорилось, что я выбираю его и отныне он будет только моим, а я буду только его…

– Я всегда буду выбирать только тебя, Реми, – прошептала я ему на ухо. – С самого первого дня, как я увидела тебя, мне понравилось то, что я увидела, и с каждым днем я люблю все это больше и больше. И мне нравится то, к чему я прикасаюсь, мне нравится мужчина, которого я обнимаю прямо сейчас.

Я уткнулась животом в его поясницу. Сейчас, в моем положении, это оказалось довольно трудным маневром, но я очень старалась прижать его как можно ближе к себе. Внезапно он повернулся лицом ко мне, его руки обвились вокруг меня, зажав как в тиски, а затем он уткнулся лбом в мою грудь и прижался ко мне.

Он не смотрел на меня, но я чувствовала, как он нуждается во мне. Я коснулась губами его макушки и расслабилась в его объятиях, давая ему понять, что мне нравится быть здесь, с ним.

Внезапно он громко застонал, его мышцы напряглись, и он с видимым усилием выпустил меня из своих объятий и откинулся навзничь на кровать.

– Оставь меня, малышка. Сходи куда-нибудь еще. Я сейчас ни на что не гожусь.

Во мне все сжалось, но я не собиралась сдаваться. Я не хотела, чтобы он почувствовал, что его жалеют или собираются сдувать с него пылинки, поэтому я, не торопясь, как будто ничего не произошло, взбила подушку и спокойно сказала:

– Я не хочу никуда идти. Я предпочитаю оставаться здесь, с тобой.

Он так посмотрел на меня, что мое сердце встрепенулось, когда я почувствовала на себе взгляд этих глаз. Оно забилось еще быстрее, когда он протянул ко мне руку. Не отрывая от меня взгляда, он запустил пальцы мне в волосы. Никогда еще он не выглядел таким мрачным и каким-то загнанным; но в черноте его глаз я все еще видела его, моего Реми. Его огонь, его драйв, его пыл и энергия, притаившиеся в глубине, подобно спящему тигру. Его руки скользнули вниз по моей спине, вдоль позвоночника, затем вверх, перешли на грудь, прошлись по моим твердым, чувствительным соскам, затем он положил голову мне на грудь и накрыл ладонью мой живот, раскрыв веером пальцы.

– Ты действительно хочешь быть со мной, – хрипло сказал он. Он все еще оставался охотником. Львом. Само воплощение древнего инстинкта. Он буквально пронзил меня вопросительным взглядом, который больше был похож на требовательный. Его глаза, темные и мрачные, все же оставались живыми и жаждущими. И я понимала, что он жаждал моей любви. Меня.

– Да, Реми, – сказала я уверенно, я и в самом деле ничуть не сомневалась. – Я действительно хочу быть с тобой. И не называй меня мазохисткой, потому что ты для меня все. Мое приключение, моя настоящая жизнь, завернутая в сексуальную, ревнивую, красивую упаковку. Ты делаешь меня до безумия счастливой. Нора, возможно, превратилась сейчас в наркоманку, но я теперь где-то ее понимаю, потому что я тоже. Я зависима от тебя. Ты мой наркотик, и к тому же ты мой единственный дилер.

Он закрыл глаза и вздохнул.

– Может, ты сейчас и не принимаешь себя, но я принимаю и хочу быть с тобой, – сказала я ему. – Я оставила свою жизнь только для того, чтобы быть с тобой рядом. Жить только с тобой. И знаешь, это была совсем неплохая жизнь. – Я погладила его по волосам. – Я снимала квартиру; у меня были хорошие, заботливые родители, крутые друзья, и я могла бы вскоре получить работу по своей новой специальности. Но я оставила все это. Я оставила все свои мечты, чтобы отправиться в погоню за твоими мечтами – и за тобой. Как какая-то глупенькая восторженная фанатка. – Я тихо рассмеялась.

Он принял сидячее положение и, закинув мне голову назад, прервал мой смех поцелуем.

– Ты вовсе не глупая фанатка, – прошептал он и, не давая мне возразить, добавил: – Ты моя женщина, и ты слишком хороша для меня.

Я вздрогнула, когда он потянул меня вниз, под себя, и застонала, ощущая его каждой частичкой своего тела.

– И ты мой мужчина, ты слишком хорош для кого угодно, но ты все еще мой. Мой единственный мужчина.

Он зарычал и перекатился на меня, так что я сразу ощутила его мощную эрекцию между своих ног. Его измученный взгляд впился в мое лицо в поисках надежды, он схватил мою ногу и завел себе за спину, обхватив ею бедра. Затем то же самое проделал с другой ногой.

– Я так люблю тебя, – прошептала я, задыхаясь. Конечно, я говорила о своей любви тысячу раз, но ему было очень нужно, чтобы я сказала это именно сейчас, потому что лицо его становилось таким ранимым и беспомощным, когда он это слышал, и все внутри меня вскипало от потребности произносить это снова и снова. Подняв голову, я повторяла эти слова после каждого поцелуя, которыми осыпала его лицо. Я решила, что буду так говорить до тех пор, пока он не устанет от этого, и ему потребовалось для этого очень много времени, пока, наконец, он не прервал меня глубоким поцелуем, завладев моим ртом и тем самым успокаивая меня.

Для этого понадобилось, по меньшей мере, шестьдесят четыре поцелуя.

На тринадцатом поцелуе он вошел в меня. Он двигался во мне, проникая все глубже каждый раз, когда я произносила: «Я люблю тебя», как будто для него единственным способом убедиться в том, что я действительно его люблю, – это заставить меня его любить силой. «Я люблю тебя», – прошептала я при следующем толчке и почувствовала, как он, закрыв глаза, отчаянно впитывает в себя мою нежность. Я пыталась сдержать наступление оргазма, вцепившись в его плечи, и без конца повторяя: «Я люблю тебя… я люблю тебя…», но он был так пылок и прекрасен, и я так была ему нужна, а он нужен мне… И он довел меня до кульминации, несмотря на все мое сопротивление… «Я люблю тебя», – выдохнула я на счет шестьдесят два.

К этому моменту его глаза выглядели такими голодными, как будто все мои уверения «я люблю тебя» только разжигали его аппетит. И когда он начал снова входить в меня, то смотрел так, словно был еще не уверен в моей любви, просто потому, что не мог поверить в то, что ее достоин. И когда он, уже не в силах сдержаться, смял мой рот жадным, яростным поцелуем, засунув твердый, требовательный язык так глубоко, как только мог, я обхватила его руками и ответила на его поцелуй с не меньшей страстью.

Я чувствовала, как он начал содрогаться во мне, его мышцы сжались. Он схватил меня за бедра, чтобы удержать на месте, но я продолжала раскачиваться, побуждая его полностью войти в меня. С тихим стоном он посасывал мой язык, и я крепче сжала ноги, обхватывающие его поясницу, продолжая крепко обнимать руками, когда он кончал. И когда его мышцы перестали сжиматься и пульсировать, я все еще держала его, чтобы он не вздумал снова отвернуться от меня. Расслабляясь, он перекатился на бок, чтобы не придавить меня своим весом, и вслед за ним кончила и я, приникнув к нему и уткнувшись лицом в его шею. А он все еще оставался во мне, и я не хотела его отпускать.

– Останься, – прошептала я.

Но он вышел и, развернув меня спиной к себе, прижался ко мне сзади и начал лизать меня, одну руку положив мне на грудь, другую – на живот. Я только тихо постанывала, мне хотелось плакать от счастья, потому что мой лев вернулся. По крайней мере, он снова любил и заботился о нас.

И мы с нашим ребенком тоже его любили.

Много позже он поставил для меня песню под названием «Обними меня сейчас» группы Red, и я поняла, что он просто хотел, но не решился попросить меня обнять его. Я его обняла, повернувшись к нему лицом, как только он перестал ласкать меня, и прижала его голову к своей груди, в то время как его большое тело изогнулось, как бы пытаясь приспособиться ко мне, но и тогда его рука собственническим жестом накрыла мой живот и нашего ребенка в нем.

♥ ♥ ♥

НЕДЕЛЮ СПУСТЯ

За исключением тех нескольких часов, в которые Ремингтон заставлял себя тренироваться, он оставался в нашей комнате и, похоже, не хотел, чтобы я исчезала из его поля зрения. Он почти не разговаривал со мной, но постоянно держал меня в объятиях и регулярно требовал, чтобы я его кормила или трахалась с ним. Все это время я старалась поддерживать в нем интерес к жизни, поэтому рассказывала о разных мелочах, на которые обращала внимание, когда выходила из комнаты, чтобы принести нам еду. Я поведала ему о том, что на днях застала Диану и тренера целующимися, что Мелани усердно работает над дизайном комнаты для нашего ребенка и что Пит, кажется, грустит о Норе. Ему нравилось меня слушать – я знала, что нравилось, хотя он это никак не показывал. Приближался финал турнира, а Ремингтон ни разу не вышел на ринг за последние дни. Он опустился на второе место после Скорпиона. Мог бы упасть еще ниже, но Скорпион потерял пару очков – по словам Пита, он явился на бой, накачавшись наркотиками, и дрался не так жестко, как обычно. Мысль о том, что Нора сейчас с этим негодяем, вызывала у меня тошноту. Она, возможно, так же была одурманена наркотиками и беспомощна, как и тогда, но сама эта мысль была настолько невыносима, что я просто не могла думать об этом сейчас. Все, чего я хотела, это чтобы Ремингтон победил в этом сезоне – осуществил свою мечту. Ну, а потом… потом мы должны найти способ снова вызволить Нору из этого дерьма и доставить домой в целости и сохранности. Конечно, я чувствовала, что мужчины что-то замышляют, и это отнюдь не уменьшало моего беспокойства. Тем более что до основной встречи оставалось всего три дня, а Ремингтон так и не вышел из своего «черного» состояния. Сегодня, когда он пошел на тренировку, он никому ни разу не посмотрел в глаза. Я знала, что он во власти горестных переживаний, но не говорит об этом, потому что тогда это будет означать, что он сдался, а он никогда не сдавался. «За исключением того случая, когда он проиграл бой из-за тебя», – шепнул мне мой виноватый внутренний голос. Поэтому все очень встревожились, а я так особенно, когда Реми попросил меня позвать Пита и Райли.

Когда они постучались в дверь нашей спальни, я накрыла обнаженного Реми белой простыней, так что были видны только его мускулистая спина и руки, и впустила их.

– Они здесь, Реми, – сказала я.

Райли подошел первым и опустился на колени у кровати.

– Привет, Рем, как дела? – спросил он.

– Плохо.

– В чем дело? – спросил Пит напряженно.

На некоторое время в комнате повисла тишина. Затем Ремингтон с усилием выдавил из себя:

– Я хочу, чтобы ты отвез меня… в эту гребаную больницу и записал меня. – Глаза Райли и Пита мгновенно расширились, они посмотрели друг на друга, затем уставились на меня. А Ремингтон еще раз в точности повторил свою фразу и добавил: – …и записал меня на эту гребаную процедуру.

Что-то в его словах – а также в том, как мужчины растерянно переглядывались и колебались, прежде чем ответить, – вызвало во мне новый прилив тревоги, близкой к панике.

– Ты уверен, что хочешь сделать это снова? – спросил Райли.

Реми кивнул, так и не оторвав голову от подушки.

– Да. Прямо сейчас, – твердо сказал он, подчеркнув последнее слово.

Райли беспомощно повернулся к Питу, и тот, поколебавшись, достал телефон.

– Сначала нужно выяснить, когда это можно будет сделать. Давай я позвоню в больницу, – сказал он и начал набирать номер, выходя из спальни.

– Это поставит тебя на ноги, – бодро сказал Райли и, поднявшись, с силой хлопнул Ремингтона по спине.

Ремингтон мгновенно ухватил его за галстук и притянул к себе, заставив присесть на кровать.

– Я не нуждаюсь в твоей гребаной опеке. Просто отвези меня туда и сделай так, чтобы ее при этом не было, – произнес он сквозь зубы.

Я удивилась, но потом сообразила, что Ремингтон думал, что меня нет в комнате, и Райли в то же мгновение просигналил мне сделать вид, что я ничего не слышала. Но я решила, что больше никогда не буду лгать Ремингтону, поэтому вышла вперед.

– Я хочу быть с тобой. Если они будут лечить тебя или еще что-то с тобой делать, я хочу быть рядом.

Он оглянулся при звуке моего голоса, потом посмотрел на Райли.

– Райли… – предупреждающим тоном сказал он. Райли поправил галстук и покачал головой, а Реми повернулся ко мне: – Ты останешься здесь, а я съезжу туда, а потом вернусь. – Голос его прозвучал резко и грубо, но в нем звучала забота обо мне, с мужчинами он говорил совсем другим тоном.

– Я так не думаю, – упрямо возразила я, потому что твердо решила быть всегда с ним. Эти трое вели себя так, как будто я – никчемная, слабая кисейная барышня!

Реми прищурился и сжал челюсти, играя желваками, мое упрямство его явно рассердило, но я только приподняла брови и скрестила руки на груди.

– Я поеду с тобой и буду рядом. Понятно? Что бы там ни было, меня этим не испугать, – уверенно заявила я.

Он долго, пристально смотрел на меня, сжимая и разжимая мышцы челюсти.

– Вот и договорились, – произнесла я, храбрясь изо всех сил. Пусть будет, что будет, но я ни на минуту не отойду от него.