Глава 25

Вереница гостей льется нестерпимым потоком, и мое лицо наверно скоро треснет от этой слащавой приветственной улыбки. Игорь жмет руки мужчинам и кивает женщинам, а я как попугай приветствую всех, желая приятно провести время.

А хочется сдохнуть.

Иногда меня накрывает ощущение, что я не в том месте не в то время, и вот сейчас оно особенно острое поэтому я постоянно переступаю с ноги на ногу и тереблю подол длинного льдисто-голубого платья в пол. В этот раз Полина превзошла саму себя, этот наряд получился даже лучше чем в каталоге, откуда мы его высмотрели. Жесткий корсет поддерживает грудь и утягивает и без того тонкую талию, юбка в пол водопадом спускается по ногам, эротично оголяя их до грани приличия, босоножки с телесными ремешками делают ноги бесконечными, по крайней мере так и сказала моя горе-подруга. Но ее слова нисколько не успокаивают.

Я все равно нервно закусываю губу, и сердце каждый раз замирает, стоит новой машине появиться на подъездной дорожке.

А если он приедет?

Отгоняю прочь пугающие мысли, но этот предательский тремор никак не отпускает. Бесит!

Очередная супружеская пара преклонных лет подходит к нам с намереньем поздороваться, и Игорь на секунду убирает руку с моей талии, чтобы поприветствовать гостя, а у меня все внутри обрывается, когда замечаю сквозь открытую швейцаром дверь блеснувший серебром бок знакомого спортивного автомобиля.

Черт!

– Ангелина, познакомься с Иваном Геннадьевичем, – Игорь едва уловимо хмурится, замечая мой ступор, и я тут же улыбаюсь, натягивая на лицо фальшивые эмоции.

– Добрый вечер, рада, что вы пришли, – слегка нервно звучит, особенно потому что я замечаю, как открывается водительская дверь и перед глазами мелькает огромная фигура в черном фраке. – Игорь столько о вас рассказывал…

Не уверена, что моя ложь остается незамеченной, но мужчина явно рдеет от удовольствия, и Ольховский на глазах расцветает.

Нервная дрожь с каждой секундой усиливается, и я сжимаю руку на локте Игоря и шепотом заговариваю.

– Мне нужно в дамскую комнату…

Тот кивает в ответ, и я, в последний раз улыбнувшись пожилой паре, торопливо шагаю в сторону туалетов, краем глаза замечая, что Хасанов уже поднимается по ступеням.

Не сулящий ничего хорошего взгляд неспешно проходится по залу, и мне кажется, что Арман меня замечает.

Молясь, чтобы это было лишь плодом моей больной фантазии, ускоряю шаг и скрываюсь за высокой колонной, не слыша ничего из-за шума в ушах. Сердце долбит, явно собираясь проломить ребра, и его пульс отдается в виски и давит, давит…

Толкаю дверь туалета, слыша за спиной забористое ругательство и торопливо оборачиваюсь, пытаясь скорее захлопнуть ее, но в проеме появляется широкое плечо. Арман протискивается в тесное помещение и закрывает дверь за спиной, отрезая мне пути отступления и надежду на то, что выйду отсюда живой.

– Что ж ты не осталась встречать старого друга? – брезгливо морщится и оглядывает меня с ног до головы взором, после которого хочется отмыться. Или снять кожу. – Для него так вырядилась?

– Я заору.

– Расслабься, я не собираюсь тебя трахать, – издевательски склоняет голову глядя на меня сверху вниз. – Хотя стоило бы преподать тебе урок…

– Арман, отойди от меня, – отталкиваю в грудь, но проще толкнуть стены, которые, кажется, начинают смыкаться, потому что в присутствии Хасанова тесное помещение становится еще меньше. – Я серьезно, я заявлю в ментовку.

– Прекрасно, сообщи сразу, что подделала свидетельство о рождении нашего сына, чтобы мне не пришлось потом им перезванивать.

– Я не отдам его тебе! – вскидываю подбородок с вызовом глядя в черные, как ночь дьявола, глаза. Тьма в них сгущается и поглощает все мои жизненные силы, потому что я все явнее дрожу и борюсь с желанием отпрянуть и осесть на пол. – Сережа мой сын. Только мой! И никакие твои угрозы…

– Тссс… – зажимает мой рот и вжимает меня в стену, когда крошечное помещение заполняет стук в дверь.

– Ангелина, ты здесь? – голос Игоря звучит раздраженно, и я застываю, боясь, что он застукает нас с Хасановым. Арман красноречиво вскидывает брови, и я моргаю, а он отнимает руку от моего лица, и я шепчу на выдохе.

– Да, – прочищаю горло, и голос звучит громче. – Небольшие проблемы, скоро приду.

– Я буду ждать тебя в зале, – повелительно отрезает и уходит, а я шумно выдыхаю, понимая, что могло бы произойти, если бы Ольховский понял, что я тут не одна.

– Что ты в нем нашла? – морщится, и не смотря на то, что шаги Игоря удаляются, не отходит, продолжая жать меня к стене собой. – Такой весь прилизанный и лицемерный петушок…

– Не смей так о нем! – обрубаю, и в глазах напротив появляется нехороший блеск. Хасанов бесит своей наглостью, и я безбожно вру ему в глаза, потому что хочу уколоть хоть чем-то, выбив из колеи. – Он интеллигентный и умный, и если Ольховский не насилует баб, потому что хочет что-то кому-то доказать, это не значит что он петушок как ты выразился. Он просто стратег, и у него на первом месте карьера. Ему не нужно самоутверждаться прессуя слабых. И он… – осекаюсь, заметив, как потемнел тяжелый взгляд черных глаз. Я не просто попадаю в цель, я разъебываю ее в клочья. Арман стискивает зубы, его ноздри раздуваются, а на скулах играют желваки, и он полным отвращения голосом цедит.

– Ну же договаривай… – затихает, а я сглатываю, и он продолжает. – Не запирается с бывшими женами в туалете, чтобы никто не мешал им угрожать, верно?

Выдыхаю, в горле пересыхает, и я сглатываю снова, но ком не проходит. Мои испуганные глаза не отрываются от сурового лица.

– Знаешь, вчера днем у меня была надежда, что мы сможем уладить этот вопрос как цивилизованные люди, – он говорит, а пульс в висках стучит все сильнее. – Ты дашь мне возможность увидеться с сыном, узнать его получше…

Он не кричит, но я все сильнее сжимаюсь именно от этого вкрадчивого тона серийного убийцы, который водит по коже жертвы ножом, играя с ее нервами.

– Я бы проводил с ним выходные, и возможно пару дней вечерами после работы, чтобы он мог узнать, каково это, когда у тебя есть отец, ну знаешь, я видимо становлюсь сентиментальным, – улыбается, но пустых тронутых оттиском ярости глаз это не касается. – Мы бы по-обоюдному разделили время и постарались не поубивать друг друга хотя бы ради сына. Я возможно, сводил бы тебя на свидание пару раз…

Снова окидывает меня взглядом и мурашки очень некстати рассыпаются по коже.

– И ты согласилась бы провести вечер вместе, по-семейному, знаешь, как будто мы нормальные люди. Сходили бы ресторан, выпили вина, поговорили… И возможно тогда, ты бы поняла что я никакое не чудовище, и не собираюсь сжирать тебя целиком, – сглатывает и его кадык дергается. – Хотя клянусь, иногда хочется сделать именно это.

Корсет безумно жмет, и я пытаюсь сделать вдох, но он застревает в горле, когда Арман опускает взгляд на вздымающуюся грудь. Тьма его взгляда напитывается карамельной тягучестью, и его кадык снова дергается.

– А потом, после одного из наших нормальных свиданий, ты позволила бы зайти дальше. Опять же, как будто мы нормальные люди. Я бы трахнул тебя и подсадил бы на это, чтобы думала только обо мне каждую минуту своей жизни.

Замолкает, и я решаю, что он сказал что хотел, но Хасанов продолжает эту медленную пытку, не позволяя мне расслабиться.

– И когда ты поняла бы, что проводить вечера вместе как семья: мама папа и наш сын, тебе по кайфу, и по ночам по кайфу стонать подо мной, я бы сделал тебя своей и предложил за меня выйти, так как будто мы нормальные, Ангел.7d423c

Внутри все стягивается в тугой ком от неподдельной муки, мелькнувшей в голосе.

– Со мной бы ты стояла на таких приемах. Меня бы держала за руку. Я бы касался твоей талии, наклонялся бы, чтобы шепнуть на ухо в какой позе возьму тебя, как только все гости разойдутся, и мы останемся наедине. При звуках моего голоса ты замирала бы, и твои бедра были бы покрыты моей спермой изнутри, потому что каждую минуту этого гребаного скучного приема я уводил бы тебя в этот самый туалет и трахал пока ты не начала бы биться между мной и этой самой стеной.

Ударяет по ней ладошкой, и я вздрагиваю, потому что кроет. Меня снова кроет от того, что происходит сейчас…Дьявол!

Его каменная грудь, как и моя, часто вздымается. Глаза заволакивает тягучей дымкой, в которой хочется раствориться. Жар его тела обжигает даже сквозь слои нашей одежды, и я тут же начинаю себя ненавидеть за предательское желание закрыть глаза и на секунду представить, что все именно так и есть. Представить что мы нормальные…

Губы пересыхают, и я облизываю их, привлекая внимание Хасанова к своему рту. Он на секунду замирает, глядя на них, словно они самое сладкое лакомство, а потом нехотя переводит взгляд на мои глаза. И отталкивается от стены, отступая и с диким упоением наслаждаясь моей растерянностью.

– Но мы ведь не такие да? Поэтому придется поступать иначе…

– Завтра утром ты впустишь меня в дверь квартиры, в которой прячешь моего сына, иначе я в судебном порядке докажу, что ты невменяема и тебя лишат родительских прав, – каждое слово как удар ножом по истерзанным нервам. – Я найду, за что, но тебя уволят. И денег у тебя не останется, потому что наследство принадлежит ребенку, и ты не имеешь на него права, потому что сама от этого права отказалась.

Слепящее бешенство накрывает так быстро, что я не успеваю осознать, что так легко попалась в эту паутину, которой он сам меня оплел…

– Без работы ты не наймешь адвоката и не сможешь опровергнуть мои заявления в суде. Я увезу сына так далеко, что ты больше никогда его не увидишь, и он постепенно забудет твое лицо. Я намеренно женюсь на другой, возможно на Яне, – кивает в сторону дверей, и разряд острой ревности пронзает мой мозг. – И ее образ будет ассоциироваться у нашего сына с образом матери, а о тебе он за-бу-дет.

Ударяю, по его щеке расползается красное пятно, но он даже не дергается, лишь на секунду стискивает челюсть.

– Ты девушка неглупая и допускаю, сообразительная, – звучит не как комплимент, а как оскорбление. – Найдешь влиятельного папика и раздвинешь перед ним ноги, и он, возможно, даст тебе денег на то, что ты захочешь…

Хочется ударить снова, но предостережение во взгляде заставляет замереть.

– И ты наймешь детектива, найдешь сына, вот только я прослежу, чтобы тебя не пускали на порог, а по решению суда и на двести метров не подпускали к ребенку.

Запрещаю себе даже думать о том, что его слова могут воплотиться в жизнь.

– И тебе ничего не останется кроме как кусать локти, что была такой дурой и не пошла на мировую.

И словно решив подвести черту и закончить этот выматывающий, кромсающий душу в клочья разговор, Арман разворачивается к крану и открывает воду, методично споласкивая руки так, будто за этим и пришел.

– Повторяю. Завтра же. Ты дашь мне возможность увидеться с ним. А если нет, пеняй на себя.

Ярость слепит.

Подлетаю к нему, разворачиваю, толкаю к стене. Все получается только благодаря неожиданности, Арман растерялся.

Сжимаю его затылок, и притянув вниз, с силой впиваюсь в губы, которые минуту назад оскорбляли, как только могли.

Адреналин кружит голову, а понимание, что мне удалось застать этого мудака врасплох, пьянит сильнее вина, и я провожу по плотно сжатым губам языком, и как только они поддаются, прикусываю нижнюю, вкладывая в поцелуй всю свою ненависть.

Арман шипит и отшатывается, вытирая кровь с нижней губы тыльной стороной ладони, а я ухмыляюсь, жалея, что не могу сделать ему так же больно как он сделал мне, и цежу в ответ.

– Хер тебе, а не сын, Хасанов! Пробуй, пали из всех орудий, вот только не забывай, что у медали две стороны. Попробуешь меня запугивать снова – пожалеешь, тронешь хотя бы пальцем – засужу, а ребенка не отнимешь, я все для этого сделаю, если надо куплю всех судий и в такой грязи тебя изваляю, что век не отмыться будет, понял?

Готова поклясться, в его глазах мелькает удивление и…восхищение.

– А сейчас извини, меня ждет жених.

Тянусь к ручке, но запястье перехватывают, и внутри все обрывается, когда Арман подносит мою кисть к губам и нарочито медленно касается костяшек, словно не замечая, что меня все еще трясет.

– Приятного вечера, любимая. Смотри не оступись на этом тонком льду…

Выдергиваю руку из его хватки и почти бегом вылетаю из туалета, слыша за спиной издевательский смех засранца.