Глава 10

Лео

— Подарок был чудесный. Благодарю. Если скажете адрес, куда я могу его вернуть, буду ещё больше благодарна.

Я так глубоко ушёл в свои мысли, что позабыл о девушке за спиной. Тонкий аромат её парфюма здесь у окна не мешал мне сосредоточиться, как и лазурь испуганных глаз.

Она меня боится!

Закрываю окно, чувствуя, что к полуночи тёплый вечер превращается в холодную ночь. Да и Мотылёк сидит в одном лёгком платье с голой спиной и босыми ногами.

Действительно, её белоснежная кожа сейчас приобрела оттенок её глаз, от чего губы с алой помадой теперь сродни маяку посреди бушующего шторма.

Стягиваю пиджак и как можно небрежнее набрасываю на хрупкие плечи. Допрос ещё не закончен, но и дать превратиться виновнице в сосульку я тоже не могу.

— Значит, подарок настолько чудесный, что сразу же вернуть?! Надо было отправить на адрес магазина.

— Я попыталась. Они мне отказали в возврате по ряду причин. Называть?

Мотылёк, наверное, решила силой мысли раздвинуть стены, чтобы улететь, иначе я не знаю, зачем ещё надо так эмоционально смотреть в одну точку, не моргая.

— Нет. Я знаю одну и достаточно весомую.

Жду её интереса, но всё напрасно. Стенка моего кабинета Ларе явно милее моей морды.

— Поэтому подарок придётся оставить на память или можно его продать для приобретения чего-то более полезного, — морщусь от тона своего же голоса, где отчётливо сквозит разочарование.

С подарками из ювелирного магазина у меня всегда складывалось на отлично, а тут первый раз и сразу промах.

Илларионова ничего не отвечает, поэтому продолжаю свой монолог, вставая перед ней так, чтобы перекрыть своим телом её точку обзора.

— У меня в нашей с вами непростой ситуации есть два варианта дальнейшего развития сюжета. Первый — я вызываю полицию, передаю вас им, и уже оттуда вас, скорее всего, заберёт Вознесенская. Надеюсь, у неё хватит мужества столь же отчаянно, как вы, защищать подругу от невзгод. С ней самой я, естественно, разберусь тоже и без лишних свидетелей, так как неплохо отношусь к её отцу и их роду в принципе. Теперь второй вариант, я не вызываю полицию, и мы сами разбираемся с этим форс мажором и средствами его урегулирования. И… — делаю намеренную паузу, тем самым добиваясь женского взгляда на своём лице. — Я по доброте душевной советую всё-таки выбрать первый, Клара.

Илларионова при звуке своего имени вздрагивает и так громко сглатывает слюну, что кажется, ещё секунда, и девушка упадёт в обморок.

— Второй. Второй вариант, — тихо, но уверенно звучит её ответ.

Вздыхаю, но я сам дал право выбора, а она не послушалась.

— Хорошо. Слово дамы для меня закон.

Мотылёк в обморок не упала. Упрямо поджала алые губы и сильнее запахнула полы моего пиджака у себя на груди.

Может, она только снаружи такая хрустальная…

— Захар, — громко крикнул, точно зная, что парень стоит под дверью.

Секунда, и охранник шумно появляется в кабинете.

— Проблемы, Лев Николаевич?!

— Нет. Сложности. Дай мне, пожалуйста, наручники.

У Ярового на мою просьбу даже бровь не дёргается, в отличие от Клары. Девушка напряжённо сопровождает взглядом наши телодвижения, а потом зависает на металле в моих руках.

— Встаньте, пожалуйста, — прошу её и в душе всё ещё ожидаю ярого протеста против моего самоуправства.

Лара медленно поднимается, спуская с плеч на кресло мой пиджак. И почему-то весь её вид напоминает мне картину с Жанной д’Арк, где революционерку вели на костёр. Покорность, граничащая с гордостью, в каждом движении, пока Илларионова поправляла платье и выставляла сомкнутые запястья перед собой.

Странно, но сейчас нехорошо и как-то неправильно почувствовал себя именно я! Хотя

— За спину, — зачем-то указал я, и лишь короткий вдох красивого лифа платья свидетельствовал о недовольстве дамы.

Не удержавшись от соблазна, шагнул к Ларе, скользя ладонями от её локтей до запястий, наслаждаясь нежной кожей.

— Может, передумаешь? — на всякий случай шепчу, пока одеваю браслеты, и, получив быстрый отрицательный кивок, защёлкиваю замки.

В тишине кабинета этот звук прозвучал как залп всем известной «Катюши», что Мотылёк, не выдержав, дёрнулась всем телом, тем самым практически оказываясь в моих объятиях. И, чёрт побери, но мне понравилось, как её миниатюрные формы вошли в моё тело. Идеально. Порочно

Её холодный нос уткнулся мне в яремную вырезку на груди, вызывая волну мурашек в шее, и заодно это напомнило, что девушка скоро превратится в маленький айсберг. А ещё у нас был свидетель…

Убедившись, что Лара уверенно держится на ногах, отступил на шаг и снова накинул свой пиджак на её плечи.

— Где обувь потеряла, Золушка? — направляя мою заключённую за плечи к выходу, поинтересовался отнюдь не из праздного любопытства.

На улице та ещё мерзость, а моя обувь или Захара Мотыльку точно не подойдет.

— В холле. И я не Золушка. Она потеряла лишь одну туфлю.

Ответ радовал своей доступностью в поисках, так что просто киваю Яровому.

Мой телохранитель скрывается, чтобы практически мгновенно появиться обратно. Протягивает мне пару босоножек на шпильках, а сам косит взгляд в сторону девушки.

Неужели всё ещё думает, что лунная бабочка способна мне навредить. Кажется, теперь мы поменялись с ней ролями.

Но когда перехватываю взгляд Ярового, то успеваю заметить не только злобу, но и чистый мужской интерес.

И мне это не нравится. Совсем. До судорожного желания в пальцах, стремящихся найти колпак и спрятать под ним это пепельное сокровище.

Когда осознал то, что почувствовал, ещё больше расстроился. Это же ни в какие ворота! Девчонка — художница не просто не вписывается в моё окружение, ей там вообще не положено быть. Категорически и по всем пунктам гребанной жизни графа де Бомарше.

Настроение, которое и так граничило с эпитетом «никакое», перешло в «полный ноль», включая режим «автомата».

Пока я осознавал масштабы личной трагедии, Илларионова уже обулась и теперь терпеливо сверлила взглядом паркет моего кабинета, а Захар с уже каменным выражением лица следил за ней.

И вот почему этим подружкам дома не сиделось?! Или вон пили бы в зале шампанское и лопали бы закуски с икрой. Нет! Надо же было потащиться на подвиги и расстроить мне весь чётко распланированный вечер, включая превращение моей жалкой душонки в фарш для котлет.

— Поехали, Золушка. Будешь отрабатывать прегрешения свои и своей подруги, — аккуратно подталкиваю её в спину, так как Лара пока ни с места не сдвинулась.

С моей помощью мы преодолели порог кабинета, а дальше дело пошло быстрее.

Мотылёк, которую я придерживал за плечо больше ради подстраховки от падения, чем от побега, склонив голову, шагала рядом со мной, а Яровой как чёрный ангел мщения следовал за нами.

Каскад её волос закрывал лицо, так что об мыслях девушки можно было только догадываться по мелкой дрожи в теле то ли от холода, то ли от страха перед грядущим будущем.

На улице бешеный порыв ветра едва не сбивает с ног Лару, поднимая и путая её пепельные пряди, что даже мне достаётся. Приходится справляться с этой проблемой самому, так как руки девушки в наручниках.

Яровой уже открывает перед нами дверцу машины, пока я сражаюсь с волосами, собирая их в кулак на её затылке, а потом, быстро замотав в пучок, засовываю за шиворот моего пиджака.

Мы снова стоим так близко, что сквозь тонкую ткань своей рубашки я чувствую не только адский холод российской осени, но и тепло женского тела. Лара же ёжилась от моих нечаянных прикосновений к её шее и лицу, пока я убирал волосы, а теперь упорно отводит глаза в сторону.

И это почему-то начинает меня бесить. Была такая смелая, что подалась с подругой в опасное приключение, отважная, что приняла решение «отработать» провинность передо мной, а теперь прячет глазки, словно я то самое чудовище из сказки, которое сейчас надругается над её невинным телом.

— Можешь уходить, — зло бросаю ей и даже не знаю, кого в момент своей шизофрении ненавижу больше- себя, её или обстоятельства, связывающие нас.

Лазурные, с расширенными зрачками глаза впиваются в меня. В них плещется страх и отчаянье, поэтому я практически не сомневаюсь, что художница сейчас даст задний ход.

— Узнаю, что болтаешь лишнее или вообще вспоминаешь обо мне вслух, приду как призрак мщения. И не думай, что не узнаю. Ещё как! И тогда все тайны и грязные секретики твоей семьи вслывут наружу. Думаю, Лара не захочет, чтобы имя её любимого отца посмертно полоскали в грязи.

Едва её нежных ушек касается угроза о родственнике, Илларионова оживает. Прекрасной лазури больше не остаётся, теперь только обжигающий голубой с прожилками стали, что особенно эффективно смотрится на фоне зарозовевших щёк.

— Не стоит, граф де Бомарше, марать свои благородные пальцы о грязное белье моей семьи, — практически выплёвывает девушка в ответ, и кажется, от пощёчины меня спасают только наручники, что всё ещё держат женские руки скованными. — Можете не волноваться на мой счёт. Я смогу хранить вашу «грязь» на дне своего разума столько же надёжно, как и свою собственную.

Со мной так не разговаривают. Не принято, а ещё наказуемо. Но не этого ли я хотел от девчонки пару мгновений назад?

— Очень на то надеюсь, Клара. А то я могу и проверить, — снова давлю и бессовестно угрожаю, всё ещё выискивая пороги её храбрости.

— Когда вам будет удобно, Лев Николаевич, но лучше бы никогда, — с лёгкостью парирует мне в ответ и ещё сильнее запрокидывает голову, чтобы казаться выше, а не дюймовочкой на фоне моего роста.

Мы оба стоим, не обращая внимания на холод, ветер и противный дождь сверху, и ни один не желает первым отвести взгляд, словно это будет поражение, стоящее нам жизни.

И я снова теряюсь на дне её беспокойных глаз, горящих синем пламенем, цепляюсь за напряжённые губы с остатками алой помады и чувствую острое желание снова их попробовать. Уверен, в этот раз вкус и ощущения будут совсем иными…

— Только посмейте, — угрожает Лара и тем самым решает свою судьбу.

Я же посмею.

Лара

Внутри меня не осталось ни одного живого места. Всё скрутилось и покрылось коркой льда.

Мою семью трогать нельзя. И неважно, что родители мертвы, а всему остальному миру наплевать на меня и их прошлое тоже. Я-то жива. Я последняя из рода Илларионовых, поэтому, пока моё тело не предали земле, я буду защищать их покой. После меня, пожалуйста, так как наш род прервётся на мне.

И пусть от графа Дракулы подгибаются колени и сердце замирает к чертям, а от гнева торговца «живым» товаром стынет кровь, я не могу смолчать.

Пусть буду дура, а это будет мой последний в жизни бенефис, но так надо. Я так хочу.

И, когда в холоде изумрудов я узнаю знакомый по чужим мужским взглядам похотливый интерес, злюсь.

У него есть Наташа и ещё весь мир в женской ипостаси для удовлетворения своих желаний. С меня же достаточно…

— Только посмейте, — ни грамма не шучу, так как сейчас готова как никогда впервые в жизни ударить человека.

Ухмылку на всю довольную физиономию Третьякова не смог бы смыть даже проливной дождь, а не то что эти мелкие капли, струящиеся по нашим лицам и одежде.

— И снова попалась, — шепчут порочные губы напротив моих, опаляя теплом и лишая меня возможности ответить.

Жёсткие пальцы удерживают меня за подбородок, буквально заставляя открыть рот.

В голове всплывает из далёкого прошлого «Тебе понравится, детка!», но я вовремя врубаю заслоны. Не сейчас и не так.

Начинаю мотать головой, пытаясь сбросить с губ прикосновение языков пламени, но тогда граф собственнически кладёт вторую руку мне на затылок, тем самым лишая возможности любого сопротивления.

Злюсь настолько, что впадаю в уровень примитивного животного и просто кусаюсь, требуя быть услышанной.

— Чёрт! — шипит мой противник, облизывая языком небольшую кровоточащую ранку на нижней губе.

В моей же душе одновременно звучат фанфары победы и похоронный марш.

— Зря ты так со мной, Ларочка! — и снова угрозы, к которым, кажется, у меня вдруг выработался иммунитет.

Жаль, что, скорее всего, не пожизненный.

— Я предупредила. У вас же и без меня есть, с кем … сбросить напряжение, — запинаюсь только на секунду, но Третьяков и вовсе не замечает моего смущения.

— Намекаешь на свою любимую подругу? — Не отвечаю, так как, по-моему, это и не вопрос. — Значит, Наташа делилась подробностями своей интимной жизни. И как тебе?

И, как бы я ни пыталась сохранить внешний покой, память- злодейка тут же подкинула мне парочку жарких подробностей из болтовни Наты и, что ещё хуже, мою собственную реакцию на них. А сейчас, когда объект этих сексуальных фантазий находится в нескольких сантиметрах от меня, ситуация в стократ сложнее.

— Я даже не сомневался в твоём молчании, Мотылёк, — снисходительно отвечает Третьяков сам себе, пока я сглатываю острый приступ ненужного возбуждения. — Поэтому один поцелуй, и ты свободна. Заметь, за нарушение неприкосновенности частной собственности это ничтожно мало.

Мой мозг с ним согласен, а вот душа требует наказания за угрозы моей семье. Но граф не ждёт моего благословения и просто целует. Жарко, страстно, буквально впечатывая свой рот в мой.

В первую секунду я задыхаюсь от неожиданности бесцеремонного вторжения, а потом меня накрывает приятное чувство томления, которое как снежный ком с горы из маленького снежка превращается в грандиозный обвал, под которым рушится моя агрессия и рождается страсть.

Теперь меня можно не держать, я и так не сопротивляюсь и даже неумело пытаюсь копировать движения мужчины. И где-то в затылке бродит мысль, что потом за этот поцелуй буду себя презирать, но сейчас прикрылась мыслью о единственном способе спасения.

Граф сам разрывает наш поцелуй. Распахиваю веки, что, оказывается, успела прикрыть, и тут же упираюсь в изумрудный взгляд. И, как ни стараюсь, не могу понять, о чём мужчина сейчас думает.

— Теперь ты свободна, — хрипло и снова отчужденно выносит решение хозяин этого проклятого места, буквально отталкивая моё тело в сторону.

Я неожиданно понимаю, что, пока «плавала» в его глазах, мои руки освободили от наручников.

— И не забывайте, Илларионова, о моём предупреждении. Второго шанса у вас не будет. Найду и запру.

Сглатываю сухой ком в горле и пытаюсь незаметно восстановить дыхание, сорванное за время поцелуя. Это вон граф Дракула спокоен как скала, а я только что пережила самый откровенный опыт из своей сексуальной жизни.

— Не забуду, — шепчу в ответ, желая скорее оказаться в стенах родного дома.

В груди предательски заныло от очередного разочарования в мужчинах, но именно с ним я не имею на это право. Этот мужчина для меня лишь посторонний и не более.

Такой посторонний, с которым ты целуешься уже второй раз подряд и который снится тебе по ночам в откровенных сценах.

Меня более никто не держит. Я понимаю, что моя сумочка с телефоном, мелочью и ключами осталась где-то в шкафу этого мужчины, что сейчас недовольно смотрит на меня. Но мне всё равно.

Я сжимаю зубы, проглатывая желание сказать напоследок что-то особенно едкое, и, расправив плечи, собираюсь вернуть пиджак его законному владельцу.

— Не стоит. Он всё равно испорчен, — холодно чеканит де Бомарше, тем самым мысленно торопя меня его покинуть.

Отвергаю глупое показное — бросить вещь прямо на асфальт, так как мне ещё до дома пешком и под дождем топать, и просто отворачиваюсь от Третьякова.

Сложно даётся только первый шаг, а потом, чувствуя между лопаток его свинцовый взгляд, я уверенно набираю скорость.

С ним нельзя иметь ничего общего! Это опасно! Опасно, Лара, не только для твоего покоя, но и, кажется, для целости твоего глупого сердца.

Осколки сердец, подобных твоего, у этого мужчины великое множество, а он даже не слышит звона их падения.