Глава 11

Вернувшись в тот вечер после шпионажа домой мокрой и холодной, я оккупировала ванну часа на три с регулярной сменой воды на погорячее. Покой и тепло — это всё, что меня тогда волновало.

Сегодня, скорее всего, придёт с проверкой баба Юля — соседка напротив, у которой я взяла запасной ключ. Мой короткий рассказ о том, что упала и при падении потеряла ключи из сумочки, её не впечатлил. Это я ещё пиджак заранее сняла, а то вообще бы дознание с пытками провела. Как — никак двадцать пять лет работы в органах Федеральной службы безопасности произвели неизгладимый отпечаток на характере и привычках этой дамы крайне преклонного возраста.

А сумочку было жаль… мамина. И с телефоном теперь много возни будет… надо восстановить симку, купить новый агрегат, перенести важные номера в память, благо я их на всякий случай выписываю в записную книжку.

Вздохнула, открывая глаза.

На часах близится полдень, и тело отказывается и дальше валяться в постели.

Душ, быстрый завтрак и острое нежелание выходить на улицу, которое настигло меня, когда сборы уже были закончены, а сама я стояла перед входной дверью.

А вдруг Третьяков за ночь передумал, и сейчас меня в каком-нибудь углу поджидает его охрана во главе с блондином, кажется, Захаром.

Отошла от дверей и присела на поскрипывающий пуф без одной ножки. В памяти оживают угрозы Дракулы, и я решаю остаться дома.

Впереди два выходных. Планов у меня не было, заказов тоже. Можно просто перенести все дела на понедельник, а всё это свободное время рисовать в своё удовольствие.

На этой позитивной ноте я сбросила шарф и пальто обратно на вешалку-треногу возле себя.

Вернулась на кухню и заварила любимый чай с щепоткой мяты, хваля себя за верно принятое решение.

Во всём нужно время и терпение. За два дня моего заточения Третьяков успокоится, охрана доложит, что я, напуганная им до смерти, безвылазно сижу дома, и всем будет радость в карму.

Тем более глупо такому, как он, бояться меня. Ну куда я с этой информацией пойду?! В газеты, интернет с его социальными сетями… это же совсем надо быть чокнутой, чтобы открыть борьбу против графа де Бомарше без спецназа в кармане и «большого» дядюшки в палате министров.

Чай, как всегда, помог успокоиться и даже немного расслабиться. Я, воодушевленная, отправилась в свой, так сказать, рабочий кабинет, но застыла на его пороге.

С шести картин, расставленных по всей комнате, на меня смотрели убийственно холодные изумрудные глаза.

Покоя как не бывало.

Вот зачем я почти до утра рисовала глаза продажного человека?! Почти любовно прорисовала каждую чёрточку этого безбожника, продающего младенцев, а может быть, и их матерей.

Перед глазами стоит та беременная девушка из замка Дракулы, её почти лихорадящий взгляд стыдит меня и усиливает ропот совести. Как я могу ей помочь? Ну как?

Деликатный, но уверенный трёхкратный стук в двери опрокидывает меня в реальность, а остатки ещё горячего чая проливаются из чашки на руку, когда я дёргаюсь всем телом от резкого звука. Нервы ни к чёрту стали.

— Чёрт! Чёрт!

Ругаюсь на собственную неосторожность и быстро прячу портреты Третьякова в шкаф.

Это пришла моя соседка баба Юля, а она любит между прочим позаглядывать в комнаты.

— ЭХ, ты всё-таки дома, — прямо с порога сокрушенно начинает старушка. — Такая погода. Благодать. Пошла бы хоть прогулялась, полюбовалась осенними пейзажами.

— Спасибо, баб Юль. Вчера уже погуляла. Работать надо, — аккуратно подбирая слова, строю из себя практически бизнес-вумен.

— Ну, как говорится, работа не волк… — и, не обращая на мою тщедушную комплекцию на своём пути, продвигается в гостиную. — Я тут с гостинцем к тебе…

И только теперь замечаю в её руке пакет с чем-то явно вкусным. Соседка моя готовит просто отменно.

— Чудесно. Тогда, может, чаю? — любезно приглашаю на кухню, где начинаю усердно хлопотать.

— Ларусь, ты это, не суетись. Присядь — ка, разговор к тебе имеется.

Вздохнула, но выдохнуть уже не получилось. Моя гиперактивная старушка уже перехватила моё запястье и усадила за стол напротив.

Взгляд у неё решительный, брови нахмурены, и я жду казни египетской, но баба Юля почему-то мнётся и никак не может подобрать слов. Суетливо раскладывает пирожки в заранее приготовленную мною тарелку, бросая в мою сторону всё те же непонятные взгляды.

— Юлия Борисовна, чего случилось-то? Рассказывайте, — подбадриваю женщину, хотя такое у нас с ней впервые на моей памяти.

А склерозом, слава богу, я ещё не страдаю.

— Замуж тебе надо, — огорошивает меня женщина и прекращает возиться с выпечкой.

Я так удивлена, что даже запах пирожков с яблоками пропускаю мимо, но желудок отзывается недовольным урчанием на такую несправедливость жизни.

— Ларусь, ты кушай, кушай. Голодная, небось… вон светишься вся. Худющая такая, — тут же откликается бабушка, подталкивая тарелку ко мне. — Кушай да на ус мотай мою придумку.

Голодная — это не то слово… я уже забыла, когда ела в последний раз. Беру пирожок и с удовольствием откусываю ароматное тесто.

— Нельзя тебе одной, Ларочка. Ну вот никак. Ты дитя у нас домашнее и творческое, а теперь приходится самой весь быт тащить. Вот я и подумала, что тебе надо срочно замуж.

— Так нельзя же мне, баба Юля. Вам же известно о моей проблеме.

Бурчу с набитым ртом и тянусь за своей чашкой, чтобы запить.

— Знаю я. Отец просветил уж меня, но может, и ошибся.

От неё я такого точно не ожидала услышать. Юлия Борисовна была одной из первых почитательницей родителя.

— Не сердись, Ларусь. Я из добрых побуждений. Надо всё пробовать, и Вениамин Петрович не был Богом, а и тот порою ошибается.

Решаю не отвечать, так как не согласна с женщиной, но спорить с ней всегда без толку.

— За кого замуж? Как вам известно, с женихами у меня не густо, — бодро меняю тему и тянусь за вторым пирожком.

— Тоже не удивила. Откуда им взяться, если из дома носа не показываешь. Такую красоту прячешь среди старой рухляти, пыли и баночек из-под краски.

Усердно жую пирог. Безкомментариев.

— Поэтому, прежде чем идти к тебе с таким предложением, я и жениха подобрала.

Давлюсь кусочком яблока и в один присест допиваю остатки чая.

— Чего? — переспрашиваю женщину, свято веря в слуховые галлюцинации.

— Отличный парень. Племяшка мой. Да ты его знаешь. Тихомир.

Сглатываю остатки чая, буквально раздуваясь от шока.

— Тихомир Валентинович?! Ему же под пятьдесят, и он, кажется, женат, сын имеется.

— Уже холост, — радостно вставляет баба Юля и откидывается на спинку стула. — И ему только сорок пять будет в этом году. Зато сможет тебя обеспечить и окружить заботой. Детей заодно требовать не будет.

— Ага. Зачем дети-то?! Если он одним росчерком в ЗАГСе получит и жену, и новую дочь.

Улыбка женщины гаснет, не видя моего радостного отклика. Ну а что она хотела? Зачем мне такая авантюра?

— Юлия Борисовна, не обижайтесь только, но я прекрасно справляюсь сама, — на что соседка недовольно поджимает губы, выказывая своё несогласие. — Мне не нужен муж в принципе, тем более ради заботы обо мне. Вот правда- правда.

Вложила в голос сколько смогла доброты и терпения, и баба Юля согласно кивнула, но … она не отступит. И если не её Тихомир, то ещё кого-нибудь притащит. И в этот раз без подготовки. Так сказать, сразу на очную ставку.

— Давайте я вас чаем напою, — подскакиваю с места и прячу свои эмоции за приготовлением напитка.

По пути кликаю пультом телевизора, надеясь тем самым отвлечь старушку от темы моего скоропалительного замужества. С небольшого плазменного экрана, подвешенного в углу кухни, вещает журналистка местных новостей.

Я не вслушиваюсь, о чём там речь, зато Юлия Борисовна очень даже, что и замечательно.

Доделываю чай, собираясь поставить чашку на стол перед гостьей, когда по нервам ударяет знакомый до судорог в теле голос.

— Вся эта история с кражей и перепродажами детей ничего иного как чистой воды фальш, — холодно бросает Третьяков, спускаясь по лестницам из здания администрации города.

Ему чуть ли не в лицо тычут микрофонами сразу около шести человек, и все что-то спрашивают, кажется, даже не желая его ответов. Вопросы ради вопросов и раздувания огня.

Чашка выскальзывает у меня из рук и звонко бьётся об кафельный пол. Осколки брызгают во все стороны, раня мои голые ступни, но я вижу только капельки крови и абсолютно не чувствую боли. Лужица чая растекается неприятным пятном, и, как сквозь слой ваты, до меня доносится голос бабы Юли.

— Ой, Ларочка, стой! Не шевелись! Я сейчас приберу осколки, а то совсем изрежешься.

Я и стою, так как не могу отвести взгляд от экрана телевизора. Там холодные изумрудные глаза обещают мне скорую расправу, хотя я точно хранила обещание молчать.

Наташа.

Неужели у неё хватило смелости это опубликовать?! Ведь она же просто хотела иметь козырь в рукаве в разговоре с графом, когда речь зайдет о их свадьбе. А теперь что!?

Да Третьяков вместо громкой свадьбы устроит тихие похороны, причем не только Вознесенской, но и мои заодно. И ему точно будет наплевать, причастна ли я к этой шумихе в прессе или нет. Граф Дракула вчера прямым текстом сказал об отсутствии у меня второго шанса.

Найду и запру.

Лео

Сегодняшнее утро особенно отличалось от предыдущих.

Началось в шесть утра, при том, что уснул я не раньше трёх, так ещё и со шквала звонков. Меня хотели все и сразу- личные помощники, отец, мать, администрация, мэрия и даже Яровой озарил своим хмурым фейсом мою спальню.

— Земля столкнулась с огромным метеоритом или просто сошла с оси? — растирая лицо и пытаясь выдрать своё вялое сознание из тягучих лап сна, я уселся в кровати.

— Проще, Лев Николаевич. Женщины! — подхватываю пульт от телевизора с кофейного столика, а Захар без тени иронии ответчает. — Вы теперь звезда.

Первую минуту вникал в суть картинок, мелькающих по включенному новостному каналу, а когда дошло, то желание перегрызть одной особе горло стало приоритетным.

— Я эту… — вздохнул, подбирая в голове хотя бы пару нематерных слов. — Вознесенскую сейчас по стене размажу, стряхну в совок, сожгу и по ветру развею. Это же надо иметь такую тупую голову в комплекте с неуёмной энергией и хорошими подвязками в СМИ.

Мобильный снова ожил, яростно елозя от вибрации по лакированной поверхности прикроватной тумбочки.

— Я в душ. Когда выйду, будь готов выехать. Надо теперь сначала себя очистить, а потом уж снова измараюсь.

— Хорошо, Лев Николаевич, — как мне показалось, довольно отозвался мой охранник.

Одним словом- женоненавистник.

Выходка Натали стоила мне солидной суммы за выкуп дезинформации из печати, тройной нагрузки моего отдела по пиару и социальным сетям, бесценных нервов, чтобы успокоить близких и мэрию, но, самое главное, кучи времени.

Завтрак у меня состоялся уже в третьем часу.

— Как там Илларионова? — наконец-то спросил у Ярового то, о чём думал с половины седьмого утра.

— Дома.

Сухо кивнул, не выказывая охраннику своё острое чувство вины за вчерашнее.

Когда вернулся в свой кабинет, решая проверить, всё ли на там на месте, то в глаза бросилась неприкрытая дверца шкафа, где пряталась художница.

Приоткрыв, увидел, что створке мешает небольшая женская сумочка.

Насколько секунд смотрел на предмет, сопоставляя логическую цепочку, где в итоге неоновыми буквами светилось — Третьяков — мудак.

Лара, которую я под дождём выпроводил из замка, осталась без средств связи и денег, так как всё это сейчас находилось у меня в руках.

От всей души пнул ножку стула, ломая несчастную.

На шум тут же откликнулся один из охранников, гуляющий по холлу.

— Лев Николаевич, что-то случилось? — деликатно уточнил он, но, едва встретив мою злою морду, шагнул обратно из кабинета.

Конечно, вашу… случилось. Слепым остолопом стал и даже не понял когда.

— Захар, найди девчонку. Далеко не могла уйти. Пешком-то, — отрывисто проревел в трубку, едва нас соединили.

Яровой приказ выполнил молча, но девушку не нашли. Каким путём это создание топало до дома, одному богу известно, но слежка за её обителем вскоре доложила о возвращении Мотылька. Живой и очень мокрой.

— Лев Николаевич, Вознесенских доставили в главный офис, как вы и просили, — тихо оповестил меня Захар, стоя за моей спиной.

Снова кивнул. Если вчера я просто хотел прочистить мозги этой обнаглевшей блондинке, то после содеянного о помиловании не может быть и речи.

Сделал ещё несколько глотков бодрящего кофе и собрался снова в путь.

Когда объявился в главном офисе нашей семейной корпорации, чита Вознесенских от ожидания и бурной фантазии, зачем именно пятеро из моей охраны вытащили их из родового гнезда, были бледны и крайне напряжены. Зато Наталия, как ни странно, благоухала свежестью и бодростью майской розы мне невыспавшемуся и с нечистой совестью на зависть.

— Лев Николаевич, что творится? — тут же оживился Вознесенский, когда я неспешно проследовал к своему рабочему столу.

— Хороший вопрос, Пётр Иванович. Мне бы тоже хотелось узнать, что творится с вашей дочерью в последнее время. Бешенство матки? Гормоны? Наркотики? Или ещё какая болезнь, вынуждающая меня посадить её в клетку.

Родитель совсем бледнеет, а мать лишь прикладывает тонкую ладонь к сердцу.

— Я не понимаю, — растерянно тянет Вознесенский, бросая взгляды то на жену, то на умиротворенную дочь.

— Вчера Наталья нарушила закон о частной собственности, сегодня оклеветала меня на весь мир с каким-то диким заявлением о торговле детей. Боюсь, завтра она заявит о своей святой непорочности и придётся запереть её в комнате без окон и дверей.

Пётр Иванович как подкошенный бухнулся обратно в кресло, упираясь на меня расширенными глазами. Единственное чадо явно довело родителей до ручки. Самое интересное, они ведь даже не пытаются доказать невинность дочери.

— Не выйдет, Лео, запереть меня в психушку, — неожиданно вступает в дискуссию виновница этой вакханалии, поднимаясь со своего места. — Я беременна. От тебя, дорогой! — торжественно добавляет будущая смертница и улыбается во все тридцать два зуба.

Акула и та позавидовала бы ей. Кажется, сегодня я впервые вижу истинное лицо этой девушки. Наташа излучала всем телом триумф женщины, взявшей, как ей кажется, за яйца самого Лабарра де Бомарше.

— Да неужели? — спокойно отзываюсь и поудобнее усаживаюсь в кресле, ведь сейчас явно последует спектакль.

И Ната меня не подводит. Хотя бы так.

— Да. Я сделала тест и сегодня утром УЗИ. Срок примерно шесть недель.

Принимаю эту информацию, желая всё-таки понять до конца, что творится в этой головке на тонкой шейке, которую пальцы до зуда хотят переломить.

— А с какой целью ты решила отца своего будущего ребёнка смешать с грязью, обвиняя в таком маразме.

Вознесенская, не встречая от меня сопротивления насчёт принятия факта её беременности, осмелела ещё больше и даже придвинулась к моему столу.

— Это не маразм. И тебе, Котик Лео, об этом прекрасно известно. Вчера я познакомилась с пациенткой твоей якобы генетической клиники. И у меня даже есть свидетель.

— Это ты намекаешь на свою подругу Клару? Уверена, что она хоть слово скажет против меня? Особенно, когда вчера ты её просто бросила на съедение львам.

Ната хмурится, не понимая, к чему я клоню.

— Наташа, что ты вообще такое говоришь? И при чём тут Ларочка? — измученно шепчет матушка, пытаясь поймать ладонь дочери.

— Да, мало того, что ваша дочь как закоренелая преступница прокралась в клинику с тяжело больными пациентами, так ещё и подругу подбила на преступление, а потом, когда всё пошло не по их плану, бросила её там.

— Ты торгуешь детьми! — не выдерживая, срывается Ната на визг и притопывает туфлей для пущего эффекта. — Я всё знаю, Третьяков! И сегодняшнее утро лишь малая часть того резонанса, который я могу тебе устроить в случае твоего отказа от меня и ребёнка.

— Наташа, ради бога, прекрати! — уже повышая голос, поднялся с кресла Пётр Иванович.

— Папа, я не вру. Мы с Ларой встретили там беременную девушку, она просила нас о помощи. Ты бы её видел!

— Всё верно, Пётр Иванович. Бессонова Дарья — пациентка нашей клиники. У девушки на фоне беременности обострилось генетическое заболевание, и родители с её мужем, видя плачевное состояние психики их дочери и жены, определили в мою клинику, чтобы иметь возможность спасти обоих.

— Бедняжка, — страдальчески шепчет Вознесенская-старшая, хотя я бы на их месте лучше бы себя пожалел.

Такую дочь вырастили, что и врагов не надо.

— Ты врёшь! — визжит Наташа, но я уже не обращаю на неё внимания.

— Только в качестве моего глубоко уважения к вашей семье, Пётр Иванович, я привёз медицинскую карту девушки, но прошу иметь в виду, что тем самым нарушаю закон о нераспространении личной информации пациентов моей клиники.

Вознесенский растерянно кивает, веря мне безоговорочно, и, когда я протягиваю ему упомянутую карту, едва туда смотрит.

— И ещё, новость о беременности вашей дочери, конечно, прекрасна, и я вас от всей души поздравляю, но стать отцом вашему внуку или внучке не смогу. Я бесплоден. Вот справка от моего врача.

Протягиваю ещё один документ в дрожащие пальцы несчастного отца. Я сегодня подготовился. Как бы ни старалась Ната, её ходы предсказуемы — постараться дать мне то, чего я лишился несколько лет назад. Только она многое не учла, неразумная мажорка.

— Папа! Он всё врет! Врёт! Он спал со мной целый месяц, — кричит Наташа, теряя весь свой лоск, превращаясь в обычную тётку с улицу, только очень жадную до моих денег. — Это всё липовые документы! Подделки! Ты же понимаешь, папа, он за свои деньги не то, что эти бумажки о бесплодии может купить, но и то, что он прямой потомок Романова.

— Замолчи, Натали! Замолчи! — резко одергивает дочь, Пётр Иванович, меняясь в лице. — Прекрати и дальше меня позорить. Замолчи!

— Отец!

— Тут стоит подпись Илларионова Вениамина. И тебе ли не знать, что это был самый неподкупный человек на планете. За что и поплатился, — уже тише добавляет Вознесенский, возвращая мне все бумаги.

Мать Наташи, кажется, едва дышит, обмахиваясь рукой вместо платка, а сама девушка рыскает взглядами между всеми нами, явно пытаясь вернуть свою фортуну.

— Но, папа, я всё продумала… — пытаясь вернуть внимание к себе, бормочет моя бывшая любовница. — И у Лео … он не может быть бесплоден. Ведь его жена тогда была беременна… и

— Наташа, закрой рот! — срывается Пётр Иванович, бросая гневный взгляд в сторону девушки, что та резко отшатывается в сторону, буквально падая в кресло, где ранее сидела. Голубые глаза наполнились слезами, а губы задрожали, предвещая скорую истерику.

— Я приношу свои искренние извинения за доставленные неприятности и готов принять ваши требования по урегулированию ситуации, — сухо начинает Вознесенский. — Вы же понимаете, что подобная информация подорвёт общественное мнение обо мне, а через полгода перевыборы в администрации.

— Для меня главное — это покой. Так что прошу только принять меры по устранению вашей дочери из моей жизни. Мне бы не хотелось, чтобы потом она кричала на каждом углу о якобы брошенном мною ребёнке или ещё чего похуже. Если вы не можете справиться с ней, тогда я могу и сам.

— С вашего позволения, Лев Николаевич, мы сами. Обещаю, она вас больше не потревожит. У неё теперь столько забот — предстоит переехать, выйти замуж, родить, а потом пелёнки, зубки.

Бросил короткий взгляд на девушку, с лица которой сошли все краски. Расписанное её отцом «светлое» будущее ту совсем не радовало, а точнее, вогнало в состояние, близкое к обмороку.

И мне её абсолютно не жаль! Сама всё испортила.

— Хорошо, Пётр Иванович, тогда умываю руки, — и демонстративно поднял ладони вверх, выражая свою капитуляцию в этом споре.

— Спасибо, граф де Бомарше, и всего вам наилучшего, — благодарит меня Вознесенский, протягивая ладонь для рукопожатия.

Сердечно жму, ибо мне реально жаль этого человека. Иногда в моей голове вот после таких случаев проскакивает греховная мысль — хорошо, что у меня нет детей.

Семейство Вознесенских покидает меня под шипение Наташи и брошенные в мою сторону её яростные взгляды. Хотя, как по мне, лучше бы так на собственное отражение в зеркале смотрела. Ведь истинная виновница всех её бед именно там.

А вот о Илларионовой как-то все позабыли. Намёк судьбы для меня?!