Глава 15. Катерина

Замираю и даже дышать, кажется, перестаю. Долгие пару секунд убеждаю себя в том, что мне послышалось. А затем, когда Демид не спешит опровергать мои слуховые галлюцинации, начинаю закипать от злости. Так и хочется спросить у него, знает ли его невеста, что у ее жениха так сильно развито обоняние? Не удивлюсь, если у этого Нахала хватило наглости, чтобы еще и пару дикпиков ей отправить на фоне того самого постельного белья.

– Не боишься, что тебя порвет на ошметки, если моя взрывная сексуальность все-таки бабахнет? – ядовито интересуюсь. Невесту свою пусть нюхает, парфюмер хренов!

Где его братец, когда он так нужен? Озираюсь по сторонам в поиске хоть какого-то спасения, но Коля все еще стоит у барной стойки, а Филатов со своей слишком воодушевленной собачонкой разговаривает с кем-то из местных жителей.

Хорошенькое дельце! Они там все наслаждаются вечером, а мне в это время приходится терпеть наглые приставания этого недобосса!

– Неа, – расслабленно протягивает он. – Я не только не боюсь, но еще и предвкушаю.

– Что именно, кретин? – усмехаюсь я, разворачиваясь к нему. Как же меня бесит смотреть на Демида снизу вверх! Я высокая и привыкла, что даже в разговорах с большинством мужчин мне не приходится задирать голову, но этот увалень, видимо, все детство провел, свисая с турника, да еще и во время дождя.

– То, как ты будешь стонать подо мной, Заноза.

От такой наглости у меня даже дыхание спирает. Я приоткрываю рот, не в силах вымолвить ни слова, в то время как сердце надсадно колотится уже даже не в груди, а где-то в желудке. Он это серьезно? Он серьезно это вслух сказал??

– Да я скорее из окна сигану, чем лягу с тобой, – фыркаю возмущенно, игнорируя горячее покалывание внизу живота.

– Не обязательно ложиться, – пожимает плечами вроде как равнодушно, но на самом деле мое откровенное декольте уже практически в огне от его пристального внимания. – Можем сделать это стоя. Ну или сидя, в конце концов. Уйма вариантов на самом деле.

– Вариантов действительно уйма, – в тон ему отвечаю. – Например, не делать ничего или еще лучше – сделать вид, что мы не знакомы.

В идеале, конечно, сейчас гордо тряхнуть головой и летящей походкой «отъявиться» от Вяземского. Но я вовремя вспоминаю, что ввиду открытого пиджака это может закончиться незапланированным стриптизом. Поэтому неприязнь к этому Нахалу показываю лишь выражением лица. Впрочем, это не особо помогает. Мне кажется, еще чуть-чуть – и голая кожа на груди начнет дымиться. И, судя по его выпирающей ширинке, не только она. На невесту свою пусть слюни пускает!

– А вот и мы, – в раскаленный воздух между нами врезается Коля. Мне кажется, его даже пошатывает немного, будто он в самом деле врезался в барьер из статического электричества вокруг нас.

Хотя нет, судя по тому, как от него разит алкоголем, причина его разбалансированной походки кроется в другом. Друг протягивает мне стакан с персиковым соком, а брату вручает бутылку минералки.

– Сдам на переработку потом. – Демид гордо демонстрирует стеклянную тару Арине.

– Отличная идея, – скромно улыбается она и, набрав в грудь воздуха, выпаливает: – У нас завтра экодвиж будет. Если хочешь… в смысле, если хотите, – девушка кивает на нас с Колей тоже, – можете присоединиться.

– С удовольствием, – залпом выпиваю ледяной напиток, надеясь, что ему удастся потушить бушующее пламя в моей груди. От злости, разумеется. И немного от того, что наш с Вяземским разговор до сих пор эхом отдается в моем сознании.

– Мы, как говорится, за любой движ, кроме голодовки. Если бы вы предупредили чуть раньше, можно было бы пригласить кого-то из столичных музыкантов. У меня есть пара знакомых диджеев, но, увы, до завтра они вряд ли успеют прилететь. Но если нужна какая-то другая помощь… баннеры, листовки, закуски, информационная поддержка.

Я прикусываю губу, пытаясь придумать, чем бы мы еще могли помочь ее движению за столь короткий промежуток времени. Кто бы мог подумать, что у экоактивистов такая насыщенная жизнь. То благотворительный вечер, что экодвиж какой-то…

– Насчет информационной поддержки не переживайте, – самодовольно заявляет неизвестно откуда появившаяся Наталья, – Мы об этом давно позаботились.

– Можете взять с собой вкусняшки к чаю, – предлагает Арина. – Мы после уборки всегда травяной чай пьем с полезными сладостями.

– После уборки? – Мои глаза расширяются от ужаса, потому что я вдруг вспоминаю кучу фото с мусорными мешками из их соцсетей. Так вот какой этот ваш экодвиж…

– Да, мы завтра встречаемся в девять утра, чтобы навести порядок в Казенном парке. Ну, попытаемся хотя бы… Так что одевайтесь потеплее, работы там много.

– Обязательно, – киваю с энтузиазмом, неожиданно понимая, что перспектива собирать полдня мусор в каком-то заброшенном парке меня не пугает. Уверена, еще вчера я бы грохнулась в обморок от такого приглашения, а сейчас продолжаю глупо улыбаться и кивать, словно китайский болванчик. И пусть в моем понимании экодвиж – это модная тусовка «зеленых» с диджеем и оголтелыми танцами где-то на лоне природы, приду я на их движ и соберу как минимум дюжину мешков всяких бутылок и прочего хлама. Фигня вопрос, как говорится.

Последнюю фразу я, кажется, произношу вслух, потому что чувствую на себе сразу четыре пары удивленных глаз. И если два брата-акробата смотрят на меня с интересом, то на лице Натали читается неприкрытая брезгливость.

Пытаюсь сфокусировать отчего-то расплывающийся взгляд на ней и вдруг громко восклицаю:

– Точно! Как же я сразу не поняла, кого вы мне напоминаете! Вы же вылитый Гоголь!

– Какой еще Гоголь? – таращится она.

– Николай Васильевич, конечно. – Подхожу к ней и, воспользовавшись тем, что девушка все еще пребывает в состоянии глубочайшего шока, подношу указательный палец к ее губам, имитируя усики. – Ну, скажите же, одно лицо!

Коля прыскает от смеха, Арина беззвучно открывает рот, а Демид хватает меня за руку и, бросив остальным «мы на минуточку», тащит куда-то по безлюдному коридору Дома Творчества. В первые пару секунд я громко возмущаюсь и даже пытаюсь буксовать «шпильками», но затем расслабляюсь. Все-таки от него очень приятно пахнет.

– Что ты, мать твою, творишь? – шипит на меня Вяземский, едва мы скрываемся за объемной колонной. – Ты же сама говорила, что нам необходимо расположить к себе журналистку и Громову.

– Это кашемир? – Внимательно ощупываю приятную ткань его рукава. – Такой мя-я-ягкий.

– Катерина! – рявкает Демид.

– Думаешь, она обиделась? – искренне недоумеваю. – Но ведь это правда. Наверняка я не первая заметила сходство.

– Правда, – все-таки улыбается он, но веселые нотки тут же сменяются гримасой серьезности.

– Не будь занудой, – обиженно тяну я. – Ну же, еще несколько минут назад ты сыпал сальными шуточками, а теперь вдруг отчитываешь меня, когда я решила пошутить?

Понимаю, что веду себя как пятилетка, даже губы смешно дую. Ну чего он, в самом деле? Убудет от него, если рассмеется, что ли?

– Вообще-то, это были не шуточки, – хитро щурится Демид и снова ныряет взглядом в мое декольте.

А я, вопреки здравому смыслу, констатирую чувство глубокого удовлетворения.

Все-таки хорошая была идея надеть этот костюм. Миссия «подразнить Вяземского» прошла успешно. Подло? Возможно… Но метод «наш девиз всегда один, возбудим и не дадим» сработал на отлично. Нет, серьезно, я могла бы бесконечно любоваться его выражением лица. Смотри, но не трогай, Нахал.

Наверное, мне не стоит наслаждаться этим так явно, но ничего не могу с собой поделать. Мне нравится заставлять его терять контроль. Весь такой из себя биг босс и успешный бизнесмен, а не сводит глаз с моего откровенного выреза, словно школьник в расцвете пубертата.

Будет знать, как швырять в меня моей же одеждой. Прилюдно!

Ладно, Коля и Антонина в курсе того, что произошло на самом деле, но не удивлюсь, если половина сотрудников до сих пор уверены, что мы с ним переспали.

В общем, можно смело сказать, что все прошло по плану: Вяземский пускает на меня слюни, а я гордо и холодно его отшиваю. Ведь отшиваю же, да?

Пять минут назад точно отшивала. И была на сто процентов серьезна, когда заявила, что лучше выйду в окно, чем буду стонать под ним.

А вот сейчас… я почему-то не спешу скидывать с себя руку, которая снова ложится на мое запястье, и будто со стороны чувствую легкое покалывание, стремительно разносящееся по венам, и томный взгляд с поволокой.

Ладно, Вяземский, будем считать, что я тебе поверила и ты действительно не шутил… Только это ничего не меняет.

Кроме разве что того, что ты плюсом к жуткому высокомерию еще и гадкий изменщик. Но тем не менее я не посылаю его к черту, а глупо хихикаю.

Облизываю свои губы, смакуя горький персиковый вкус, и понимаю, что мне хочется еще немного поиграть с Вяземским и подразнить его. И это очень странно.

Прикрываю веки руками, чтобы провести внутреннюю инвентаризацию органов чувств, надавливаю на виски и делаю глубокий вдох. С ужасом понимаю, что чувствую нечто безумно странное. То, чего не чувствовала уже давно… Я, кажется, полностью, расслаблена. Какой ужас!

– Что с тобой? – напряженный голос Демида с трудом пробивается сквозь ватный вакуум вокруг меня. Он приближается практически вплотную к моему лицу, отчего легкие моментально заполняются его запахом. Я терпеть не могу эспрессо, всегда в кофейнях прошу добавить побольше сиропа и молока, предпочитаю сладкий молочный шоколад и просто обожаю бабулин домашний мед. Но сейчас горьковатый сандаловый запах кажется мне божественной амброзией. Словно охотничья собака, я веду носом и, проигнорировав его вопрос, произношу:

– Это «Kokorico» от Готье? Пахнешь как какаушко и земля. Влажная.

– Намекаешь, что я восстал из мертвых? – улыбается он. Точнее, я думаю, что улыбается, потому что глаза мои все еще закрыты. Но есть что-то в его голосе, что заставляет в данный момент представлять, как уголки его губ ползут вверх.

Тут бы самое время ввернуть шуточку про зомби без мозгов, но я продолжаю вслух перечислять все терпкие мужские ароматы, которые знаю.

– Можешь не стараться, – вздыхает Демид. – Этот аромат был создан специально для меня.

Я, наконец, убираю ладони от век, чтобы демонстративно закатить глаза, и протяжно выдыхаю. Впрочем, могла бы и сама догадаться. Запах слишком породистый, слишком индивидуальный. Разумеется, такой, как Вяземский, не будет пользоваться чем-то из масс-маркета.

– Ты ведешь себя как-то странно, – замечает он, не спеша покидать мое личное пространство.

– И чувствую себя под стать, – в тон ему признаюсь. Делаю глубокий вдох, пытаясь собраться с суматошными мыслями, и выдаю: – Кажется, твой идиотский брат добавил что-то в мой сок.

– Что? – хрипит Демид. – Хочешь сказать, он опоил тебя наркотой?

– Хуже, – трагично произношу. – Алкоголем!

– Тебе плохо? – Флёр кокетства вмиг исчезает из его голоса, и, схватив меня за плечи, Демид заставляет посмотреть ему в лицо. – Тебе нужно к врачу? Черт, Заноза, ты же сказала, что совсем не пьешь алкоголь. У тебя аллергия?

Демид продолжает обеспокоенно всматриваться в мое лицо, видимо ожидая, что оно вот-вот увеличится в размере от отека Квинке или же изо рта пойдет пена, но на самом деле моя реакция на алкоголь в крови гораздо хуже.

– Лучше бы была аллергия, – шумно выдыхаю, начиная сползать вниз по колонне. – Я просто перестаю себя контролировать. Абсолютно.

На последнем слове я делаю огромные глаза, чтобы еще больше выделить значимость проблемы, но Демид вместо этого лишь усмехается.

– Ты сейчас похожа на лемура, – протягивает он. – Такие же огромные глаза. Хочешь сказать, что ты одна из тех девушек, которые от пары глотков спиртного тут же теряют трусики?

– Если бы алкоголь будил во мне похотливую самочку, то наутро пришлось бы краснеть только перед одним человеком. А так… у меня полностью слетают фильтры. Я говорю все, что думаю. Абсолютно все.

Веки начинает покалывать от того, как сильно я их раскрываю. И, словно в доказательство своих слов, выдаю:

– Почему, кстати, я похожа на лемура, а не на долгопята? У них глаза явно больше. Правда, они не такие милые… Несправедливо, да?

– Обалдеть, – весело протягивает Вяземский. – То есть я сейчас могу спросить тебя о чем угодно и ты скажешь правду?

– Поверь мне, я скажу правду, даже если ты меня не спросишь. И не только тебе. Уведи меня отсюда. Срочно.

Впиваюсь в его руку и висну на ней, словно примат на лиане. До боли стискиваю зубы, стачивая как минимум пару миллиметров эмали, чтобы снова не начать рассыпаться комплиментами его туалетной воде и крепкому каркасу мышц, который я так отчетливо ощущаю плечом.

Кляп. Мне срочно нужен кляп. Господи, что ж я сегодня так на одежде сэкономила? Был бы шарфик или хотя бы поясок какой, я бы непременно засунула его себе в рот. Но сейчас на мне даже носков нет. Долбаный пиджак, брюки и трусы… в сердечко.

О последнем я, разумеется, незамедлительно оповещаю Демида и моментально чувствую, как его грудная клетка раздувается от обильного вдоха. Он ничего не отвечает, но руку мою сжимает еще крепче, переплетая наши пальцы до боли в суставах.

Вывернув из коридора, я уже вижу спасительные двери на свободу, но в следующее мгновение взгляд цепляется за яркую фигуру Натальи… с микрофоном. Рядом с ней стоит Арина и, видимо, отвечает на заданный кем-то из толпы вопрос. Камера оператора направлена так, что я всерьез рассматриваю вариант по-пластунски проползти на выход, но в этот момент Филатов замечает меня и призывно машет руками. Наталья теряет фокус и тоже переводит взгляд на нас, после чего грозно зыркает глазами и произносит какую-то пламенную речь, из которой я слышу лишь «представители завода» и «ответить».

Словно в замедленной съемке я наблюдаю, как оператор всем корпусом поворачивается к нам, но еще до того, как мы попадаем в поле зрения камеры, Демид тянет на себя ближайшую дверь и вталкивает меня в какую-то темную подсобку.

– Это было на свадьбе моей подруги в Грузии, – с энтузиазмом отвечаю на очередной вопрос Вяземского. Несмотря на то, что маленького окошка под потолком с трудом хватает, чтобы рассмотреть детали, глаза уже привыкли к полумраку, и сейчас я вижу, насколько этот гад наслаждается ситуацией. Где-то на подсознательном уровне я чувствую его самодовольную усмешку и то, с каким пристальным вниманием он слушает меня. Будто выжигает на подкорке каждое мое слово, чтобы в будущем шантажировать этими постыдными историями.

Наивный! Тот свадебный тост и так разлетелся по всем местным пабликам и университетскому чату.

– Я не собиралась пить, честно. Но Тати сказала, что если я хотя бы одну рюмку чачи не выпью, то оскорблю ее родственников больше, чем любыми, даже самыми откровенными словами.

– И что ты сказала? – Демид разве что руки не потирает от предвкушения. Ему все мало! Я уже поведала ему о своем первом сексе (в девятнадцать лет, между прочим), о том, как познакомилась с его братом, о самом странном рабочем проекте, и вот сейчас ему захотелось узнать о самом позорном моменте в моей жизни.

И я бы соврала, если бы сказала, что он единственный, кто наслаждается этим вечером. Я сижу на каком-то деревянном ящике, Демид гордо восседает на полуразвалившейся тумбочке, слева от меня оцинкованное ведро, а сзади – целый шкаф с тряпками и моющими средствами, но я чувствую себя на сцене в Олимпийском. Рассказываю все эти зачастую постыдные истории, словно резидент «Камеди клаба», и жду бурных оваций. Вяземскому даже пару раз приходилось шикать на меня, чтобы я понизила голос.

– Могу показать, – предлагаю с пылом. Не уверена, что снова смогу повторить ту пламенную речь.

– О господи, – Демид воздевает свои карие очи к небу-потолку, – я и не думал, что этот вечер может стать еще лучше.

Я нахожу в ютубе то самое видео и сую телефон под нос Вяземскому. Он не спешит брать его из моих рук, поэтому мне приходится держать его на весу и чуть ближе наклониться к нему. Тесный чулан и так донельзя пропитался нашими запахами, но сейчас восприятие становится острее. Я непринужденно откидываю волосы назад, но, так как при этом рука безбожно трясется, Демиду приходится схватиться за мое запястье, чтобы не пропустить ни секунды моего позора. Ручейки тока моментально расползаются вверх по предплечью и отдаются где-то внизу живота сладкой истомой. Кожу щедро осыпает мурашками, и я резко отдергиваю свою руку.

Мое сознание сейчас далеко от «в трезвом уме и добром здравии», но даже в этом состоянии я понимаю, чем чреват такой близкий контакт. Между нами и раньше опасно искрило, а сейчас, в отсутствие всех стоп-сигналов, это может привести к величайшей катастрофе.

– Эй, я не досмотрел твой танец не столе, – обиженно протягивает Вяземский. – Хотя надо признаться, в таком длинном платье лезгинка не так эффектна.

– Это была не лезгинка, бестолочь, – фыркаю я. – Я пыталась воспроизвести танец Сальмы Хайек из «От заката до рассвета».

– Тогда тем более, – усмехается он. – На тебе было слишком много одежды.

– А еще у меня на шее не висел удав, – в тон ему замечаю.

– Вот видишь, – хмыкает он. – Ни единого шанса.

– Ты в меня не веришь? – Мои глаза загораются опасным блеском азарта, и, не дав ему времени прийти в себя, я вскакиваю с деревянного ящика, на котором сидела, и забираюсь на него ногами.

Успеваю сделать всего пару движений бедрами и руками, упиваясь его реакцией, когда тонкая доска подо мной надламывается и я с криком лечу вниз. К счастью, недалеко. Во-первых, ящик высотой был всего сантиметров сорок, а во-вторых, крепкие руки Вяземского моментально подхватывают меня.

Несмотря на то, что моей жизни больше не угрожает опасность, Демид не спешит выпускать меня из своих объятий. Прижимает к себе со всей силой и, кажется, намеревается провести так оставшуюся жизнь.

Я нервно сглатываю, наблюдая за тем, как вздымается его кадык и играют желваки. Губы сжаты в тонкую линию, будто он злится, но глаза при этом выражают совсем другие эмоции. Какие-то невероятные. Оголенные. Настоящие.

– Ты собираешься меня целовать? – спрашиваю не то с опаской, не то с требованием. Все мое внимание сейчас на его губах. Я словно подсудимый, ждущий вердикта.

– Нет, Заноза, не собираюсь, – с надломом произносит он и еще до того, как я успеваю оскорбиться, добавляет: – Хотя чертовски хотел бы. Но ты же меня поедом потом съешь за то, что воспользовался твоим состоянием.

– После всего, что я тебе сегодня рассказала, поцелуй – это последнее, за что я буду краснеть, – выдыхаю ему в лицо. – Ты в курсе, что мой парень бросил меня на следующее же утро после первого секса, что сын голландского чиновника обманом едва не затащил меня на групповушку, а на свадьбе моей лучшей подруги произошел практически национальный скандал… И после этого ты думаешь, что я придам значение какому-то второсортному поцелую?

– Второсортному? – в шоке цедит Вяземский, и в следующее мгновение кончик его языка касается моих губ, настойчиво раскрывая их.

Кислород перестает поступать в легкие, а сердце бьется с каким-то восторженным трепетом. Демид совсем не нежен со мной. Всякая осторожность улетучивается, стоит нашим языкам войти в контакт. Он толкается в мои зубы, облизывает губы и даже прикусывает их. Я сопровождаю все его действия пошлыми развратными стонами, за которые, уверена, завтра мне будет стыдно. Но сейчас мне хорошо. Очень. А значит, останавливаться я не собираюсь.

Нахал без раздумий кладет руку на мой живот, а второй притягивает меня ещё ближе. Его пальцы касаются голой кожи, щекочут ее и поглаживают, провоцируя миграцию мурашек по всему телу.

– Наконец-то, – мычу ему в губы и запускаю пальцы в его волосы. Слегка тяну и одновременно прикусываю его губу.

Внутри надуваются плотные пузырьки, щекочут внутренние органы, нагреваются и множатся. Вылетают из меня стонами и тяжелыми вздохами марафонца.

Какая-то часть меня до сих пор в шоке от того, что сейчас происходит. Но надо признаться, эта часть ничтожно маленькая. Совсем, можно сказать, незначительная. Куда больше я наслаждаюсь моментом. Кайфую от его вкуса, выгибаю спину, когда его теплые пальцы касаются позвоночника, и урчу, словно кошка, когда он с силой сжимает мои бедра.

– Ты просто, блядь, не представляешь, сколько раз я тебя уже оттрахал в своих мыслях за эти несколько дней.

И, видимо, чтобы не прослыть обманщиком, Демид в доказательство своих слов толкается мне в живот своей каменной эрекцией.