Глава 44. Катерина

– Что случилось? – удивленный голос Вяземского врезается в мое сознание. – Я что-то не так сделал?

– Ты? – в тон ему удивленно отвечаю. – Разумеется, нет. Ты здесь ни при чем.

– Тогда в чем дело?

– Не в чем, а в ком, – обреченно вздыхаю и громко всхлипываю. – Дело, разумеется, во мне. Я… Только посмотри, куда нас привели мои дурацкие идеи!

Истерично машу рукой в сторону обочины, газели и кур в ней. Все это… слишком. Не так я себе представляла поездку в другой город. Да и командировку в Горячев я себе представляла совсем по-другому, если уж быть честной.

Четкий план, который я своим аккуратным каллиграфическим почерком набросала за время перелета, вылился в какой-то армагеддон. Я бы даже сказала, армагеддец!

Все получилось совсем не так! В мои планы не входило подружиться с Громовой, ссориться с хорошим другом, подрабатывать мусоровозом и вести на убой бедных, ни в чем не повинных курочек. И уж тем более в мои планы не входил Демид.

Не то чтобы сегодня я впервые подумала о том, как тяжело нам будет расставаться после возвращения из командировки, но, видимо, все те мысли, что по крупицам откладывались в моем сознании, сейчас, наконец, собрались в огромный снежный ком. И в данный момент он несется что есть сил, смывая все на своем пути: мою самоуверенность, веры в свои силы, профессионализм и способность убеждать себя, что меня все устраивает.

– Отец был прав, – выдыхаю рвано, с надрывом. – Такая работа не для меня. Мои идиотские идеи только хуже делают! Какой из меня спасатель, если сама я…

Захлебываюсь собственными словами и снова пространственно машу руками в сторону обочины, от которой я недалеко успела убежать.

– Твой отец был против? – скептически замечает Демид. – Разве не он пристроил тебя на эту работу?

– С ума сошел? – округляю заплаканные глаза. – Мы жутко поссорились, когда я сказала, что не собираюсь связывать жизнь с политикой. Мне кажется, он до сих пор не смирился с тем, что отвалил такую кучу денег за мое обучение, а я в итоге его позорю.

– Да ладно, – неверяще протягивает он. – Что значит позоришь? Насколько я понял по твоему гонорару за этот проект, ты весьма неплохо зарабатываешь. Да и клиенты у тебя далеко не последние люди в обществе.

– Дело не в деньгах, а в престиже. По мнению отца, я трачу энергию и талант на что-то недостойное. Он со мной полгода не разговаривал после того, как я отказалась идти по его стопам… Сейчас уже лучше, конечно, но он до сих пор не любит афишировать мою работу! Пару месяцев назад мы за обедом встретили его коллегу, так он сказал, что я в декрете!

– Серьезно?

– Более чем, – угрюмо подтверждаю. – И он прав, что стыдится. Вот к чему приводят мои идеи. Вот тот максимум, на что я способна!

– Эй, все в порядке. – Демид осторожно касается моего плеча. – Машину я починил, сейчас немного остынет, и можно будет ехать.

– Дело не только в машине, – продолжаю истерить. – Куры, парк, мусор… шоу Филатова выходит уже меньше чем через неделю, а я до сих пор не знаю, что будет говорить Арина.

– Все будет хорошо. – Мягко меня обнимает и прижимает к себе. – У тебя все получится.

– Ага, – всхлипываю, – придумаю очередную безумную идею и побегу ее реализовывать сломя голову.

– Именно, – кивает он. Я не вижу его лица, но все равно чувствую его улыбку. – Ты мастер спорта по безумным идеям.

– В этом и проблема. Я не хочу безумные идеи. Я хочу хорошие. Такие, которые будут решать проблемы, а не создавать еще больше.

– Все твои идеи настолько же прекрасны, насколько и безумны, – слегка подумав, отвечает он. – Серьезно, ты одна из самых умных людей, что я встречал. Ты невероятная.

– Ты так говоришь, потому что я с тобой сплю.

– Неправда. Я тебе это говорил и раньше.

– Ага, для того, чтобы я с тобой переспала, – закатываю глаза, но тем не менее улыбаюсь.

– Возможно, – тихо смеется он, поглаживая мои волосы. – Но это не отменяет того факта, что я действительно так считаю.

– Не верю. Ты же сам говорил, что мой план по восстановлению парка – это чистое безумие. Глупое и беспощадное.

– Я это говорил, как директор завода. Потому что этот проект потребует очень много ресурсов «Септола». Но в то же время я понимаю, что для всех жителей Горячева твоя идея – это просто спасение. Я с детства помню этот парк, страшилки, которые дети про него рассказывали, алкашей, которые там собирались… Администрации города давно пора было им заняться.

– Но это решила сделать я, – заканчиваю за него.

– Да. И единственное, что меня напрягает, – это то, что ты решила сделать это за счет завода.

– Я понимаю, но уже поздно…

– Что-то менять? Я в курсе, – обреченно выдыхает он. – Остается только рассчитывать, что та депутатская помощь, которую обещал мой отец, покроет львиную долю расходов. Потому что иначе… завод это тупо не потянет.

– Вот видишь. – Снова утыкаюсь мокрым носом в его плечо. – Мне следовало заранее это просчитать. Обговорить подробности с твоим отцом, обсудить с тобой и только потом предлагать инициативу Громовой.

– Возможно. Но тогда ты бы не была собой. Если бы каждый раз, когда в твоей голове появлялись очередные безумные идеи, ты тратила столько времени на обдумывание и рассуждения, они бы теряли свою актуальность. Ты бы стала… обычной.

– Перестала быть невероятной? – Демид открыл во мне удивительное свойство – улыбаться сквозь слезы.

– Не знаю, – усмехается он. – Но если честно, не очень хочется проверять.

Он берет мое лицо в ладони и заставляет посмотреть на себя. Поначалу я сопротивляюсь, догадываясь, как выгляжу после этого приступа истерики, но в итоге сдаюсь. И то, что я вижу в его глазах, то, что читаю на его лице, идеально иллюстрирует его слова. Он действительно считает меня невероятной. Не злится за парк. Не винит в испорченном выходном. Демид смотрит на меня с таким теплом и уважением, будто я каким-то образом исполнила все его заветные мечты.

А потом он меня целует. Нежно. Трепетно.

Слизывает слезинки с моих губ, аккуратно раскрывает их и проводит языком по моим зубам, заставляя их распахнуться.

Его руки, и так лежащие на моей талии, сжимают ее чуть сильнее. А я отрываю свою руку от его плеча и запускаю в его волосы. С готовностью отвечаю на поцелуй, позволяя нашим языкам соединиться.

Я будто делюсь с ними своим эмоциями. Разрешаю считать все то, что не решилась сказать, разрешаю увидеть мои страхи и неуверенность. И Вяземский тоже открывается мне навстречу.

То, что сейчас происходит между нами, – это не секс. И даже не прелюдия. Но в какой-то мере, каким-то непостижимым образом это ощущается гораздо глубже и чувственнее, чем самый дикий секс.