Глава 18. Затмение

Я не говорю Ленке, зачем я на самом деле еду на работу. Нет, там и правда есть дела, но часть из них можно решить удаленно, а часть подождала бы до завтра, но есть то, что никак нельзя отложить. И хотя я безумно хочу остаться с Ленкой дома, но надо ехать. Разговор с Марой – это не то, что можно перенести на другой день. К тому же, это сто процентов надо делать не в присутствии Ленки. Лучшего места, чем мой кабинет, я придумать не смог, и именно поэтому я сейчас еду на работу, а не облизываю тонкую шею своей девочки, не учу ее глубоким поцелуям и другим, гораздо более грязным и сладким вещам. «Я тут», – приходит сообщение от Мары. «Буду через 10 минут», – набиваю я одной рукой, а второй продолжаю держать руль. Я вышел из дома позже, чем собирался, но совесть меня не мучает, потому что у меня было очень важное дело – целовать Ленку. Самое важное на свете дело. Я захожу в свой кабинет, достаю из сумки ноут, включаю его, и через пару минут на весь экран появляется лицо Мары. Красивое, заплаканное, но вовсе не злое лицо. – Привет, – говорит она. – Привет, – сухо отвечаю я. – Она разрешила тебе со мной общаться? – кривит она губы в печальной усмешке. – Удивительно. – Лена не знает, что я тебе звоню, – машинально отвечаю я, а потом спохватываюсь: – В смысле «разрешила»? Я не нуждаюсь ни в чьих разрешениях! – Это пока что, – задумчиво говорит Мара. – Рано или поздно ты будешь делать все, что захочет эта девочка. В манипуляциях ей, конечно, нет равных. Впрочем, это уже не мое дело. Ты ведь вроде взрослый человек, правда, Дим? И сам решаешь, что делать и кому верить. Так что давай, делай, что собирался, и начинай рассказывать, как ты меня будешь увольнять. Я смотрю в печальные зеленые глаза, которым безусловно доверял последние несколько лет, и внутри начинают ворочаться сомнения. Я точно прав? Может, это просто какое-то недопонимание? – Ты врала мне про Лену, – тяжело говорю я. – Говорила, что она гуляет, пьет… Мара пожимает плечами. – Я говорила то, что видела. А еще следила за тем, чтобы эта девчонка нормально питалась, покупала ей вещи, находила репетиторов… И все это в свое личное время параллельно с работой. Но плохая сейчас почему-то я, а не она. Забавно получается, правда? – Я ей верю, – упрямо говорю я, а потом повторяю, словно заклинание: – Верю. – Ради бога, – вздыхает Мара. – Верь ей, носись с ней, делай, что хочешь. Я устала от этого всего, Дим. Устала тебя ждать, устала от того, что я по факту выполняю обязанности не только директора, но и жены, устала от того, что в отпуск не хожу, а все силы вкладываю в твою дело… С меня достаточно. Когда мне писать заявление на увольнение? Я растерянно смотрю на экран. Честно говоря, я ожидал немного другого. Был уверен, что Мара будет уговаривать меня оставить ее на работе, а она наоборот хочет уйти… С одной стороны, это все упрощает, а с другой… Мне почему-то сразу хочется ее оставить. Где я найду второго такого директора? И такую верную подругу? Но я вспоминаю заплаканную Ленку, которая в ярости крушила вчера кухню, вспоминаю, как она дрожала и всхлипывала в моих руках, и говорю: – Могу отпустить хоть прямо сейчас. – У меня прямо сейчас вообще-то командировка, Дим, – со вздохом напоминает Мара. – Тут надо несколько бумаг еще подписать. – Обратно когда летишь? – Через две недели. – Окей, – я тру внезапно занывшие виски. – Пиши с сегодняшнего числа, как раз по кодексу отработаешь две недели, прилетишь сюда и будешь свободна. Я тебе выплачу пять окладов. – Аттракцион невиданной щедрости, – усмехается она. – Просто благодарность. За все. – Как скажешь, – Мара пожимает плечами, а потом смотрит на меня внимательно, буквально прожигая взглядом через экран. – Дим? – Да? – Это наш последний разговор, я ведь правильно понимаю? – Правильно. – Я так и думала, – невыразительно говорит она. – Что ж, я пыталась тебя уберечь от нее, но не смогла. Надеюсь только, что ты понимаешь, насколько извращенно со стороны выглядит твое желание жить в одной квартире со своей сводной сестрой и выполнять все ее капризы. – Это уже не твое дело, – жестко говорю я. – Конечно, – соглашается она, – это ваше личное дело. Как там говорится? Инцест – дело семейное? – Лена не моя сестра! – Интересно, что все эти годы ты твердил мне ровно противоположные, – с неожиданной злостью говорит Мара. И меня вдруг отпускает. Я моментально перестаю чувствовать себя виноватым. Уж не знаю, кто из них двоих прав, но вижу одно: Ленка очень не нравится Маре. Наверное, так было всегда, просто раньше она это неплохо скрывала. Мне реально жаль терять Мару и как неплохую подругу, и как идеального директора, но ее потерю я переживу. А вот потерю Ленки – нет. Мара как будто чувствует, что перегнула, потому что вдруг тяжело вздыхает и смотрит мне в глаза: – Я ведь любила тебя, идиот, – нежно шепчет она. – Очень любила. Может, если ты быстро разберешься со своим детским садом, я тебя дождусь. Но не обещаю. И первой отключается. У меня реально как камень с плеч падает – вместо вины я чувствую просто дикое облегчение. А еще усталость, как будто я весь день работал, не поднимая головы, а ведь времени прошло совсем немного… Я нажимаю на кнопку вызова секретаря, прошу себе кофе, пью его, просматривая свежие договоры с поставщиками деталей, а потом связываюсь с отделом кадров, объясняю ситуацию насчет Мары и говорю, что нам нужен новый директор в салон. Отдел кадров, конечно, мне не особо поможет, надо самому подумать, кого можно поставить на эту должность. Или повышать кого-то, или хантить новых людей. Это срочная задача, надо ее решать как можно скорее, и я как раз планировал этим сейчас заняться, но понимаю, что не могу. Нет сил. Вернее силы есть, но не на то, чтобы работать, а на то, чтобы прижать мою Ленку к стене, облапать ладное тонкое тело, заставить ее сладко стонать, а потом утащить на диван и сделать своей. Окончательно своей. Бля… да! Да. Я резко отодвигаю в сторону бумаги и решаю, что разберусь с ними завтра. К черту все. Я еду домой. И даже говорить не буду Ленке, что вернусь пораньше, сделаю ей сюрприз. По дороге заезжаю в цветочный магазин, покупаю самый красивый букет из тех, которые там вижу, и кладу его рядом с собой на сиденье. Пока еду, думаю о том, как обрадуется Ленка, как смущенно улыбнется и робко спросит «это мне?» Она так искренне радуется всегда, что хочется завалить ее подарками, хочется достать для нее все что угодно, хочется сделать так, чтобы она все время улыбалась… Чувствуя себя влюбленным идиотом, я буквально взлетаю по лестнице, сую ключ в замочную скважину, поворачиваю его вправо, а он не проворачивается. В смысле?! Дверь не заперта что ли? Я нажимаю на ручку, и она неожиданно поддается, открывая мне коридор со стоящими посреди чужими огромными кедами, а из зала несутся приглушенные вздохи и стоны. Че, блядь, тут происходит?! Уши моментом закладывает, словно я нырнул на глубину и оглох. Все какое-то ватное, нереальное. Делаю еще один шаг и вижу, как в зале на полу, спиной ко мне, трахаются двое. Парень сверху – бритая башка, тощая спина, дергающаяся задница, – а под ним стонет девушка. Лица не видно, но зато хорошо видны ее рассыпавшиеся по полу волосы. Длинные светлые волосы. Это Ленка. Моя Ленка. Мозг сопротивляется, кричит, что такого не может быть, но сука, кто еще может трахаться сейчас в нашей квартире?! Увлеченно трахаться, горячо… Они так заняты своим делом, что даже меня не замечают. Бешенство и омерзение вскипают внутри так быстро, что перед глазами темнеет. Во рту ощущается металлический привкус крови, горло сжимается, и каким-то краешком сознания, единственным оставшимся в живых проблеском разума, я вдруг понимаю: еще несколько секунд в этой квартире, и я их убью. Обоих. Голыми руками. На этого дрыща мне плевать, но Ленка… Ленку я поклялся беречь. Беречь. Даже если она лживая блядь, которая все это время мне врала. Я вываливаюсь из квартиры шумно, как медведь. Отбиваю плечо о дверной косяк, в который врезаюсь с размаху, едва не выламываю саму дверь и бегу вниз по лестнице, пока не оказываюсь на улице, у подъезда. Дышу, с трудом проталкивая воздух через горящие огнем легкие, но дышу. Пытаюсь. Правой руке почему-то липко и горячо, опускаю взгляд и вижу: в ней все еще зажат букет, а на асфальт капает кровь. Кажется, я так сильно сжал эти розы, что шипы пропороли кожу. Вот только боли я совсем не чувствую. Внутри болит гораздо сильнее. Отшвыриваю букет куда-то в сторону, вытираю руку об штаны, сажусь в машину, упираюсь лбом в руль и тяжело дышу, медленно сжимая и разжимая кулаки. Желание убить не проходит, а внутри все дерет так, как будто мне наживую вырезают все внутренности. Нахуя она так сделала? Нахуя? Я завожу тачку и куда-то еду. Не понимаю куда. Просто еду, сворачиваю, обгоняю, пролетаю на красный, снова еду, пока не оказываюсь на трассе. Гоню вперед, до упора вдавив педаль в пол, и думаю, что если я сейчас разобьюсь, то реально, сука, станет проще. Как минимум мне. Жаль только, что здесь нет никаких гарантий, потому что можно ведь выжить и остаться инвалидом, а это еще хуже. Справа вдруг мелькает указатель «Кафе У Вартана» 1 км», и я вспоминаю эту кафешку, в которой давным-давно, еще в какой-то прошлой жизни, мы часто зависали с Лексом и Соником, решая дела. Интересно, она еще работает? Сворачиваю на съезд, заезжаю на парковку и вижу перед собой знакомую, еще более облупившуюся табличку. Дверь открыта. Захожу внутрь, там заняты только несколько столиков, а ко мне выходит из-за стойки обеспокоенный хозяин. Ясное дело, он напрягся: не каждый день к нему заезжают мужики в дорогих костюмах. – Здорово, – хрипло говорю я. – Вы, – бормочет хозяин, явно узнавая меня. И по его испуганному лицу видно, что мое появление ему вообще не в кайф. – Я, – равнодушно соглашаюсь я. А потом, не спрашивая разрешения, падаю за какой-то столик, покрытый крошками и жирными пятнами, и тяжело говорю: – Не ссы. Я не по делам. Мы с этим давно закончили. Водка у тебя есть? – Есть, – осторожно говорит хозяин. – Карты у нас не принимают, но если нет наличных, я могу по старой памяти… Я запускаю руку в карман брюк, нашариваю там несколько смятых тысячных бумажек – хер знает, что они там делают – и кладу их на грязный стол. – Хватит? Если нет, то в тачке еще, наверное, какой-то налик есть. – Хватит, хватит, – кивает хозяин и даже улыбается с видимым облегчением. – Вы кушать будете? У нас солянка есть. Бефстроганов с рисом. – Водку, – повторяю я. Я пообещал себе не пить, еще когда был маленьким, когда видел пьяного отца, видел, в какое животное он превращается, видел, как его эта гадость жрет изнутри. Меня мутило от запаха алкоголя, поэтому это обещание было сдержать легко. Мой максимум был стопка коньяка на свадьбе лучшего друга, все. Чисто за счастье молодых выпил, но кайфа от этого вкуса не ощутил. Я спокойно не пил, когда пили другие. Я спокойно бил морды, когда мне говорили, что я не бухаю, потому что слабак. Но сейчас во мне что-то поломалось. Мне нужен наркоз. Пиздец, как нужен. Кажется я впервые в жизни понимаю своего урода отца. Может, и у него случилось что-то такое, что поломало его изнутри, и надо было чем-то заливать эту невозможную боль. Сейчас у меня выбор простой. Или я вернусь и убью Ленку и ее хахаля, или я расхерачусь на тачке, или напьюсь. Да отупения. Чтобы ничего не помнить и не ощущать. – Сто грамм? – предполагает хозяин. – Закуски нести? Сало есть, холодец, огурчик? – Бутылку. И ничего. Я лью в себя эту мерзкую, воняющую спиртом гадость, но легче не становится. Приходит отупение, онемение, но мысли никуда не деваются. Я верил, я ей верил. А тут как в плохом анекдоте, когда муж возвращается с работы пораньше… Цветы ей тащил. Берег ее. Она ведь сказала, что не было у нее ни разу… Соврала? Думала, я не замечу, что не первый? «В манипуляциях ей нет равных», – вспоминаю я слова Мары, и они жгут на языке еще хуже, чем эта проклятая водка. Прости, Мар. Я не верил тебе. Я верил только этим невинным голубым глазам. Как она, наверное, ржала надо мной… Ей в театр надо идти с такими выступлениями. Невозможно же не поверить! Слезы эти, смущение, дрожащие неумелые губы… Я переворачиваю над стаканом пустую бутылку, и оттуда выливается всего лишь несколько капель. – Еще одну, – вяло ворочая языком, приказываю я. Не знаю, выполнил ли хозяин мой заказ, потому что сразу после этого я роняю тяжелую, гудящую от боли голову на руки и засыпаю прямо на этом грязном столе.