Глава 24. Попытаться

Я выхожу из подъезда. Дима сидит на скамейке, спиной ко мне. Он машинально оборачивается на звук открывшейся двери, видит меня и тут же резко встает. На его уставшим лице вспыхивает недоверчивая радость. – Ленка, – шепчет он, не отрывая от меня взгляда. – Привет, – говорю я каким-то чужим, отстраненным голосом. – Привет, – осторожно отзывается он. Я непроизвольно ежусь и обнимаю себя руками. – Ты без ничего, – Дима сразу же начинает стягивать с себя куртку. – Вот возьми, тут холодно. – Не надо, – я мотаю головой. – Я ненадолго. Он все равно протягивает мне куртку, я отказываюсь, и тогда он бросает ее на скамейку. Теперь мы оба стоим в одних футболках на прохладном осеннем ветру. Дима хочет что-то сказать, но я его резко перебиваю: – Мне не нравится, что ты здесь сидишь третий день. Мне не нравится, что ты давишь на Кастета. Так что я тебя выслушаю при одном условии: ты все скажешь и уйдешь. Обещаешь? Дима молчит. Потом с силой сглатывает, и я непроизвольно отслеживаю, как дергается кадык на его мощной шее. – Обещаю. Уйду, если ты захочешь. – Тогда я слушаю. Я стараюсь казаться очень спокойной, независимой и отстраненной, но это безумно тяжело. От того, что Дима так близко, меня словно режет изнутри. Как можно одновременно и ненавидеть человека, и скучать по нему? Мечтать к нему прикоснуться? – Прости меня, – глухо говорит Дима. – Я понимаю, что это невозможно. Я урод. Ревнивый мудак. Когда я про все узнал, думал только о том, что должен найти тебя и сделать вот так. И тут он прямо на улице опускается на колени. Передо мной. Кровь бросается мне в лицо. – Нет! – кричу я. – Встань. Встань немедленно. Это все равно ничего не изменит! Не изменит. К тому же я не могу видеть его на коленях. Не могу. Это слишком противоречит его гордому упрямому характеру. Хотя, на удивление, даже так он не выглядит униженным. Дима медлит, потом все же встает. Его больной и отчаянный взгляд не отрывается от моего лица. – В тот день я пришел раньше, – говорит он. – И увидел, что в нашей комнате трахаются двое. Потом понял, что один из них твой друг. – Это не новость. Кастет сказал, что ты их с Настей видел, – равнодушно говорю я. – И ты меня об этом спрашивал, когда пришел пьяный. – Лен, – тяжело говорит он. – Я не видел лица той бабы. Только светлые волосы. Я подумал, что это ты. – Я… – эхом повторяю я, но смысл его слов до меня никак не доходит. – У меня же розовые волосы. Не светлые. – Я забыл об этом. Я решил, что это ты. Решил, что это я. Он решил, что я с Кастетом. Он решил, что я с ним трахаюсь, пока Дима ушел. Что? Что?! Я не сдерживаюсь и бью его по лицу. Пощечина получается дурацкой, смазанной, а главное, после нее я чувствую себя еще хуже, чем до этого, потому что Дима даже не попытался отшатнуться. Просто покорно принял удар. – Как ты мог! – почти кричу я. Кажется, еще и плачу. Все мое показное спокойствие рухнуло, как стеклянная стена, в которую прилетела камень. – Как ты мог так про меня думать! Я же тебе сказала, что у меня никого и никогда… Голос срывается, и я отворачиваюсь, пряча лицо в ладонях. – Лен, – он пытается обнять меня, но я ожесточенно скидываю его руки. – Не трогай меня! Не трогай… Теперь все понятно. Теперь все складывается в ясную картину, но от этого не легче. Совсем не легче. Я выпрямляюсь и убираю ладони от лица. – Это был мой первый раз! – срывающимся голосом бросаю я. – Первый! А ты… – Я это понял только утром, – говорит бледный как стена Дима. Он не оправдывается. У него такое лицо, как будто бы он сейчас с удовольствием шагнул под поезд. – Я был пьян. Я хотел просто уйти от тебя, но не смог. И… сделал это. – Лучше бы ты ушел. – Лучше бы я вообще не приходил, – глухо говорит Дима. – Надо было просто разбиться на трассе, и все. Мне хотелось так сделать. После того, как я вышел из квартиры и думал, что там была ты. Отличный выход, конечно! Правильно все придумал! Я ведь мало хоронила своих близких и любимых, правда? При мысли о том, что этот придурок и правда мог разбиться, меня бросает в холодный пот. Я не хочу видеть Диму. Никогда больше не хочу его видеть, но я хочу, чтобы он был. Вообще был на этом свете. Мир, в котором нет Димы, мне не подходит. Это какой-то не мой мир. – Зачем такие кардинальные меры? – ядовито спрашиваю я, хотя внутри все рвется от боли. – Мог бы просто вернуться к Марии. Она была бы рада. – Зачем мне возвращаться к ней, если я люблю тебя? Тишина. Оглушительная. – Ты меня что? – непослушными губами переспрашиваю я. – Я тебя люблю, – упрямо говорит Дима. – Люблю. Из моей груди вдруг вырывается истеричный смех. – Решил сказать мне то, что бы я хотела услышать? Зачем тебе это? Чего ты пытаешься добиться? – Твоего прощения. – Считай, что я тебя простила. И что дальше? – Я хочу, чтобы мы были вместе. По-настоящему. Ты – самое дорогое, что у меня есть. Я молчу. – Я люблю тебя, – снова повторяет Дима. Господи, ну за что? Зачем он меня мучает? Ради успокоения своей совести? – Я не верю тебе, – качаю я головой. – Просто не могу поверить. И не хочу, наверное. – Имеешь право, – тихо говорит он. – Я пошла, – бормочу я. – Замерзла уже. – Возьми мою куртку. – Нет. Я пойду. И ты уходи. Ты обещал. Дима вдруг шагает вперед, оказываясь слишком близко ко мне. – Я уйду, – с яростной решимостью говорит он. – Но из города не уеду. Я не могу сдаться. Ты вся моя жизнь. Без тебя все не имеет смысла. – У тебя есть Мария, – повторяю я с каким-то мазохистическим упорством. – Да хватит уже про эту Мару, блядь! – вдруг рявкает Дима. – Я ее уволил. В тот же день, утром. Не собираюсь больше с ней разговаривать. И тем более видеться. – Меня это не касается. – Разблокируй меня, – просит он, осторожно касаясь моего запястья. Я качаю головой, но руку не отнимаю. – Тогда я буду писать тебе бумажные письма. Ты читала то, которое я передал? – Нет. Дима мрачнеет, потом снова поднимает на меня взгляд. Такие любимые, такие знакомые серые глаза, в которых светится бесконечное упрямство. – Дай мне неделю, – то ли просит, то ли требует он. – Еще неделю. Я не знаю, что он вкладывает в понятие недели, но неопределенно пожимаю плечами. А потом, боясь, что снова разрыдаюсь, быстро отворачиваюсь от Димы и убегаю обратно в подъезд. Когда я захожу в квартиру, в коридоре меня встречает Яся. Лицо у нее обеспокоенное. – Поговорили? – спрашивает она. – Я думала, ты спишь, – увиливаю я от ответа. – У меня чуткий сон, – пожимает она плечами. – С тех пор, как Полинка родилась, просыпаюсь от любого шума. – Прости, я не хотела тебя будить. Я разуваюсь и подхожу к окошку. Димы возле подъезда нет. – Так вы поговорили? – повторяет свой вопрос Яся. – Да, – я все еще смотрю в окно, на пустую скамейку. – Мы поговорили. И он ушел. Он ушел, как и обещал. Только почему от этого так тоскливо? – Можно я останусь у вас еще на неделю? – вдруг спрашиваю я. – Хоть на месяц, – машет рукой Яся, но потом все же любопытничает: – А что будет через неделю? – Не знаю, – честно отвечаю я. – Дима зачем-то попросил, чтобы я дала ему неделю. Не знаю, что за это время изменится, учитывая, что ни видеться, ни разговаривать я с ним не собираюсь. – Ну… Грин, конечно, местами бревно, но я бы не стала его недооценивать, – задумчиво говорит Яся, а потом спрашивает. – Будешь чай? Что она имела в виду, до меня доходит только к вечеру, когда курьер доставляет в квартиру ребят огромную охапку ромашек. Когда я говорю огромную, я не преувеличиваю: она влезла только в ведро! Ни одна из ваз не смогла вместить этого великолепия. К цветам прилагалась карточка с корявой подписью: «Надеюсь это все еще твои любимые цветы. Помнишь как мы нашли ромашковую поляну за городом?» У меня болезненно екает сердце. Помню. Как я могу не помнить? Мне тогда было лет тринадцать, кажется. Дима брал меня на какое-то задание, надо было съездить в коттедж за городом и привезти туда документы. На обратном пути мы с ним заехали в лес, чтобы посмотреть землянику, а нашли эту полянку. Дима подождал, пока я сплету себе венок, а потом сфотографировал меня, потому что я очень захотела новое аватарку для соцсетей. Телефоны тогда не так хорошо снимали, поэтому фотка получилась засвеченной из-за яркого солнца, но я ее все равно очень любила. Не думала, что Дима это помнит. На следующий день курьер привозит огромную коробку Киндер-сюрпризов. Их там штук шестьдесят, кажется, не меньше. Лекс в этот момент дома, и его этот подарок ужасно веселит. – Ромашки? Киндеры? Походу, Грин на тебе пытается сэкономить, – ржет он. – Мог бы что-нибудь и подороже подарить, раз проебался. Украшения хотя бы. Или розы. Я просто неопределенно пожимаю плечами и уношу коробку к себе в комнату. Лекс не понимает, зато понимаю я. Это снова привет из прошлого. Мне было лет девять, я хотела собрать всю коллекцию фигурок принцесс, которая тогда выходила, и Дима просто купил мне огромную коробку этих киндеров. Мы вместе с ним тогда раскрывали эти яйца, откладывали фигурки в одну сторону, а шоколад в другую. Кажется, одну принцессу из коллекции мы тогда так и не нашли, и Дима привез мне эту фигурку потом. Понятия не имею, где он ее взял. К этому подарку записка очень короткая. «Люблю когда ты улыбаешься» За эту неделю я обзавожусь еще несколькими подарками. Некоторые из них на первый взгляд странные и понятные только мне: типа плюшевого крокодила или кружки с покемонами, а ценность некоторых видна невооруженным взглядом. Например, целый рулон дорогого итальянского шелка (я уже придумала, что из него сошью!) или приглашение на Неделю моды, которая будет в октябре. Хотя Яся и про приглашение не очень поняла. – А что в этом такого? Это же просто билет? Его можно в кассе купить. – Билеты можно купить только на отдельные показы. А это пригласительный на всю неделю и на все-все мероприятия, включая закрытые. Такое только у журналистов бывает и у байеров, – объясняю я, прижимаю к себе это приглашение. Даже не знаю, как Дима смог его достать и во сколько ему это обошлось. И шелк, и приглашение на Неделю Моды для меня многое значат. Все остальные подарки были в той или иной степени отсылкой к нашему общему прошлому, к тому, как хорошо Дима меня знает. А это как подарок для сегодняшнего дня и даже для будущего. Для той профессии, которую я бы хотела для себя выбрать. Я пытаюсь рассказать про это Ясе, но она смеется. – Лен, тебе не кажется, что это какое-то слишком сложное объяснение? При всем уважении к Грину, не думаю, что он так сильно заморачивался. – Может, и так, – признаю я. – Может, ему просто хотелось меня порадовать. – И у него это получилось? – любопытствует Яся. – Получилось, – через паузу говорю я. За эту неделю у меня было много мыслей. Теперь мне уже сложно отмахнуться от Диминых слов о том, что он меня любит, и сказать, что я ему не верю. Верю. О том, кого не любят, не помнят так много мелочей. Ту, которую не любят, не будут так настойчиво добиваться. Нет, я не забыла то, что было, и не уверена, что когда-нибудь смогу забыть, но когда в последний день этой недели курьер приносит корзиночку с земляникой и короткую записку, я не знаю, что делать. Потому что там написано «Завтра в семь я приглашаю тебя на свидание». И уже не так легко сказать однозначное «нет». – Боже мой, как вкусно пахнет! – говорит Яся, заходя на кухню. – Угощайся, – я машинально пододвигаю к ней корзинку с ягодами. – Полинка пусть тоже поест. – А ты чего задумчивая такая? – Дима меня завтра на свидание зовет, – признаюсь я. – И я не знаю. – Не знаешь, идти или не идти? – Не знаю, готова ли я начать все еще раз. – А что тебя больше всего обидело в том, что случилось? – помолчав, спрашивает Яся. – Недоверие, – сразу же отвечаю я. – Он так легко подумал про меня самое плохое, значит, он мне никогда не верил? Так получается? Яся вздыхает. – Не все так просто, Лен. Грин и Лекс, как ты понимаешь, росли вовсе не в тепличных условиях и с самого детства вынуждены были выживать. А когда ты живешь в условиях улицы, лучше всегда предполагать самый плохой вариант, это увеличивает твои шансы на выживание. Им проще не верить, чем верить. Я сама об это много раз обжигалась. – У меня вообще-то тоже не было тепличных условий, – сквозь зубы говорю я. – Я понимаю, – Яся находит мою руку и сжимает ее. – Мне сложно об этом говорить, потому что я как раз выросла в хорошей семье. Но, знаешь, у тебя хотя бы были те, кто тебя очень любит. Бабушка, брат, а потом Грин. Правда? Я медленно киваю. – А у него? – снова задает вопрос она. Я прячу взгляд. Яся права. У меня были те, кто меня любит, а у Димы? У него был вечно пьяный отец, поднимающий на него руку, был мой брат, с которым они дружили со школы и который погиб. И…все. Да, это не оправдывает его, но теперь я хотя бы понимаю. И, кажется, хочу поговорить с ним еще раз. – Передай Диме, что я буду завтра в семь готова, – прошу я. – У тебя же есть его телефон? И Яся серьезно кивает.