Глава 23

Лилия Мои губы до сих пор горят, словно присыпанные острым перцем. И я прислоняюсь ими к стеклу, лишь бы хоть немного унять этот болезненный жгучий жар. И это бесстыдное, абсолютно чуждое мне чувство, меня не пугает, а возбуждает. И от этого мне невероятно стыдно. Этот мужчина видимо послан моей семье в наказание за чьи то грехи. Не иначе. Он сам грех, с мятными губами и огнем в чертовых глазах, от которых мой разум рвется в лоскуты. И он моя самая большая проблема. И даже то, что я не знаю, что было со мной в потерянные полтора часа моей жизни, отходит на задний план и уже не кажется мне таким уж омерзительно-страшным. В конце концов, судя по ощущениям, я не лишилась девичьей чести, ха-ха смешно. Даже грабитель не позарился на такое сомнительное сокровище. Но, что тогда это было? Не ради дешёвого колечка и сережек стоило так заморачиваться? Сережки жалко до слез. Их подарила мне мама прежде чем… – Лилия, мы приехали. Вас проводить? – тихий голос водителя Демьянова кажется мне громом небесным. Вздрагиваю, выпадая в реальность из своих тяжелых мыслей. От которых хочется не плакать даже, а выть в голос. Смотрю в окно шикарного автомобиля на убогую общагу. Это мой мир. А сейчас я чувствую себя самозванкой, притворяющейся принцессой. – Нет, спасибо. И за то что довезли, – улыбаюсь вымученно. Дергаю на себя ручку дверцы. Мне просто нужно вернуться туда, где я настоящая. И там ждет меня самый важный и единственный мужчина в моей жизни. А все остальное просто глупые фантазии. И я ведь понимаю, что даже думать о женатом мужчине – верх идиотизма. Да и не думать мне о нем надо, а бежать как черту от ладана. Спасать свое сокровище от жадного флибустьера. Так что… Меня ждет сыночек. Мой любимый мальчик. И никто больше нам с ним не нужен. Никто и никогда. Чертовы ботинки скользят по наледи, голова все еще гудит, руки трясутся. А сердце колотится в такт моим мыслям «Никто и никогда. Никто и никогда». А имею ли я право лишать моего мальчика того, в чем он так нуждается? Да, потому что я не отказалась от него, как это сделал подонок, отнявший у нас мать. И все мои чертовы мысли, просто стокгольмский синдром. Да, я буду бороться за сына. Дам ему все, чего он заслуживает, даже если для этого мне придется работать день и ночь. Я сделаю все, чтобы он не нуждался в этом мерзавце. Завтра договорюсь с садиком и у нас начнется новая жизнь, в которой не будет Демьянова. Будем только мы с Петюшей. И никто нам не нужен. Я буду биться. Я буду… Я дура, я совсем запуталась. – Алтэр шмэгэгэ, – мне кажется я сейчас свалюсь с ног, сметенная звуковой волной. Но я дома. И голос тети Любы, словно спасительный удар по голове меня наконец реанимирует, тянет на свет из безумия. На очень яркий свет, которым залит холл общаги. – Нет, ви посмотритэ, люди. Этот старый шлемель цветы приволок. И што я должна делать с этим вэником? – Это ромашка, Бэйся, насушишь пить будешь. Успокаивает хорошо, – блеет съежившийся до размера попугая, сидящего в клетке с видом короля общаги. – Пить? Я, значит по твоему цидрейтера? Ах ты… Старый ты дрэк. Я тебе этот букет сейчас засуну… – Бей шлимазла, бей шлимазззззла. Шлимаззззла, – вдруг оживляется попугай. Его гортанный крик похож на вопль сатаны из преисподней. – Куда? Тетя Любочка, куда засунешь букет? – скачет вокруг мой маленький мальчик. А мне кажется я попала в какой-то театр абсурда. И почему Петюша не в кровати? Поздно ведь уже. – В тухес, – бурчит наша фея крестная. – А ты, обезьяненок, давно должен в медведя своего сопеть. Сейчас мама твоя вернется, и задаст нам трепку. – Так вы тут так кричали. И мне интересно стало. А дядя Мося чего такой белый? Теть Люб… Ой, мама… – вдруг замечает меня сыночек. У него глаза блестят в темноте и они такие же, как у… – Личечка, фэйгеле моя, ты в порядке. На тебе лица нет, – тетя Люба тут же бросает свою жертву и устремляется ко мне. И что сказать? Нет, я не в порядке. Совсем даже не в порядке. И губы у меня так и ноют от поцелуя Петра Демьянова, и болит что-то под коленкой, и я не знаю, что со мной делали полтора часа, и мамины серьги я потеряла. И глаза моего сына, такие же как у моего мучителя. С трудом сглатываю слезливый ком, и даже изображаю подобие улыбки. – Все хорошо, тетя Люба. – Врешь. Давай в кухню, хоть покормлю тебя. На муху в обмороке похожа. А ты чего встал, старый бок? Иди ромашку заваривай, – Мося испаряется слишком шустро для своего возраста, под дьявольский хохот цветастой птицы. А я прижимаю к себе Петюшу. Только благодаря ему беру себя в руки. – Я только мальчика уложу, – хриплю, понимая, что от разговоров со слишком проницательной Бэйсей мне не отвертеться. Петя не хочет спать. Слишком возбужден. Вертится в кровати как юла. Все пытается уложить поудобнее медвежонка. Но на деле… – Я знаешь что подумал? Мам, а если нам сестренку купить? Маленькую такую. Я бы за ней ухаживал, и мне не было бы скучно, когда ты на работе. И тетя Люба бы зарадовалась знаешь как? – Петюш. Маленьких девочек не продают в магазинах. И потом у тебя есть Бармик, сначала за ним надо поухаживать. А то он вон игрушку твою съел, и теперь прячется. А за сестренками нужно ответственно ухаживать. – А откуда их берут? Тетя Люба говорит из капусты, а Синявкин про аиста выдумывал. А я думаю, что… Слушай, а если я Флибубастера попрошу, чтобы он нам сестренку помог заиметь, как думаешь он согласится? Я вздрагиваю от этого бесхитростного детского вопроса. По телу проходит волна дрожи. Треплю сына по белобрысой макушке, стараясь просто абстрагироваться от разговора, уйти от темы, которую еще очень рано обсуждать с моим малышом. Да и мне не стоит даже просто думать о таких глупостях. – Нет, Петька, не поможет. И давай уже спи. Завтра тебя устрою в новый хороший садик. И тебе не будет скучно. Ну куда нам еще сестренку? Нам же и так хорошо, – целую мальчишку в курносый наморщенный нос. – Я тебя очень люблю. Очень при очень. И знаешь, скоро я на новую должность перейду, и мы с тобой все вечера будем вместе. – Правда? – Обещаю, – выдыхаю я. – А теперь спи. И пусть тебе приснится… – Что у нас с тобой и флибубастером есть сестренка, – шепчет мой котенок, раздирая мою уверенность в том что я справляюсь хорошо, в клочья.