Глава 31

Лилия Маленькая ладошка в моей руке, затянутая в пушистую варежку, напряжена и подрагивает. Вокзал слишком суетной и шумный, пахнет дешевым фастфудом, дегтем и бурлящей толпой У всех вокзалов запах одинаковый – запах торопливой обреченности. А вот Петюша наоборот тихий сегодня, испуганный и подавленный. И молчит все время, от чего мое сердце обрывается, пропускает удары, и вообще трепыхается в груди хаотично, будто птенец, который только учится махать правильно крыльями. То взлетает в небо, то падает в ущелье бездонное. И чертовы билеты в никуда в моем дурацком рюкзаке, в один конец, жгут мою спину похлеще злючих горчичников, которыми меня лечила мама. Мама, я ей обещала, что ни за что не оставлю Петюшу. И теперь иду по проклятому вокзалу и оглядываюсь как преступница – воровка, непонятно почему. Я спасаю свое сокровище. Я его увожу из счастья черте куда. – Мам, я пить хочу, – тонкий голосок моего мальчика дрожит, будто от едва сдерживаемых слез. – Сейчас, потерпи немножко. Я тебя усажу в зале ожидания и схожу за водичкой. Или сока хочешь? – Я хочу домой, – всхлипывает Петюша. – К Бармику, к Любе, и к Синявкину. Я даже буду есть форшмак Любин. Обещаю. Ма, я не хочу собственную комнатку. Мне диван мой нравится. И путешествовать не хочу. Меня Вовка и Мишка во дворе ждут. Мы собирались играть в индейцев. Синявкин мне лук сделал уже, а песик мой был бы разведчиком. И попугай… Я уже соскучился, мам. – Сыночек, милый, мы не можем вернуться. – прижимаю к себе свое счастье. Не отдам никому. Ни за что. – Почему? Потому что кикимора тебя напугала? Я ее из лука стрельну, хочешь? – Ни в кого нельзя стрелять, родной. Никогда. И кикимора не виновата, что она счастливее, – вздыхаю, машинально подвязывая шарфик, который Петюша слишком расслабил на шейке. – Нам хорошо будет, солнышко. Привыкнем. У теябя новые друзья появятся. И Бармика со временем перевезем. А Люба будет к нам приезжать в гости, обещаю. Веришь? Хорошо? – Угу, – кивает сыночек, отводя взгляд. Жалосьть колет сердце раскаленной иглой. Но я же все делаю во благо. Я же… Я дрянная мать. Мы наконец находим свободное место. Два ужасных металлических кресла, которые поставлены для отдыха в этом проклятом зале для отдыха, но не для комфорта. Люди даже спать умудряются на этих железных тронах. И я пристраиваю Петюшу рядом со спящей беспробудно полной женщиной. Осматриваюсь по сторонам. Некого даже попросить присмотреть за ребенком пару минут. – Посиди тут, я за соком. Петя, пожалуйста, будь послушным, ни с кем не разговаривай и никуда не убегай. Ты же взрослый и ответственный. И за вещами следи, ты за главного. – С тобой нельзя? – Милый, я очень устала. Чемоданы тяжелые. Вон же ларек. Я быстро, родной, – целую сына в щечку, которая кажется мне раскаленной. – Хорошо. Мам, а если флибустьер приедет и нас спасет? – вопрос сына заставляет меня вздрогнуть. – Тогда же мы сможем остаться? Сможем же? Что я должна сказать? Что мы и бежим от страшного бородатого корсара, укравшего у нас самое дорогое. Что сейчас он охотится за самым дорогим моим сокровищем? Что чертов пират вырвал из моей груди несчастное сердце? Что он обманщик и мерзавец? – Петь, времени мало. Я куплю воды и пойдем на посадку, – малодушно выдыхаю я, так и не ответив на вопрос моего мальчика. – Ладно, я пока в телефон поиграю, – мне бы не разрешать сыну доставать дорогой мобильник, подаренный ему Демьяновым, но сил нет на споры. Ну что случиться может за пять минут? На больший срок я ни за что не оставлю сна. Кажусь себе выжатым до корки лимоном. Петюша роется в своем рюкзачке в форме Спайдермена, так увлеченно, что кажется и не замечает, что я бегу к киоску. Нужно в дорогу купить воды, лекарства я взяла все, а вот конфет… Надо купить побольше конфет, бумаги туалетной, лапши этой химозной на два дня. Обычно я против такого лакомства, но Петюша будет рад, наверняка. Мы ничего не взяли из дома нужного, спасаясь бегством. Зато набрали полные чемоданы Петиного добра, с которым он никак не желал расставаться. Даже приставку игровую тащим в новую жизнь, а вот мамино фото оставили. И я от этого кажусь себе предательницей. Господи, что я творю? Прижимаю к груди рюкзак, в котором словно неподъемные камни лежат деньги, много денег, столько, что не унести. Иудины серебренники. Мы купим с Петей квартиру и начнем новую жизнь. В которой не будет прошлого. Он подрастет, привыкнет и поймет меня. Поймет. Или нет? Не простит мне, что я не дала ему возможности быть счастливым с его родным отцом. И это осознание меня пугает до ужаса, разрушает, сжигает до тла. – Я все делаю правильно, – выпаливаю в лицо удивленного продавца. Покупки выходят золотыми. Цены в этих вокзальных лавках безумные. Но сейчас мне плевать на все. И книжку я покупаю яркую детскую только для того, чтобы окончательно не рехнуться. Будем читать в поезде сказки, про… проклятого пирата, который бегает по Африке и кушает детей. Главное скорее вернуться к Петюше. Душу рвет дурное предчувствие, от которого я как ни отмахиваюсь не могу избавиться. А Петьки нет на месте. Чемоданы есть, рюкзачок валяется в кресле, а мой мальчик исчез. Я вижу это издалека. Ноги становятся ватными. Паника накрывает ледяной удушающей волной. Бегу туда, где оставила сына, все еще надеясь что Петюша вот сейчас выскочит из-за чемодана с громким криком туки-туки за себя. Расталкиваю людей, спешащих на свои поезда. Они наверняка едут за счастьем. А я… Я снова облажалась. И бегу я не от Демьянова, а от себя. От боли, что мне скорее всего причинит мужчина, без которого я не знаю как жить. И Петьку. Я лишаю его шанса на отцовскую любовь. Или нелюбовь. Но так бы было честно и правильно. – Где… Мальчик тут был, где он? – обращаюсь я к проснувшейся тетке, поедающей сейчас вонючую куриную ногу. – Маленький такой, светленький. – А мне почем знать? Я чужих спиногрызов пасти не нанималася. Нарожают дитев, а сами уследить не могут. Гляньте, люди, горе мамаша. Надо бы на нее в органы сообщить, что она… – Точно, спасибо, – выдыхаю я. Нужно в полицию. Нужно дать объявление о пропаже мальчика через диспетчера. Нужно… – Ладно, в тубзик поди побег мальчонка. Просил присматривать за вашим хабаром. Я чего вам, нанималася? – Я заплачу вам. Заплачу… – сиплю я, сую в жирную руку женщины крупную купюру. – Только скажите, в какую сторону побежал мой сын. Он один был? Мужчина тут не появлялся? Высокий, красивый… – Сын? Не малая ли ты для такого сына то? А мужик кто? Батя евойный. Уууу. Мне проблемы не нужны. Или может ты его покрала? Люди. Глядите… – Господи, это мой сын, пожалуйста. Куда он пошел…? – Ох, и не помню я… – еще одна купюра исчезает в жадной лапке. – Туда, точно. И один побег, постреленок. Не было мужука, – машет рукой бабища. – Но, это, ты к ментам иди. Или боишься? Папаня то поди его богатый. Ох, горе, девки. Вертите жопой, а потома… Я обваливаюсь в кресло, из которого исчез мой сын. Слушаю, как объявляют посадку на наш поезд. Понимаю, что теряю драгоценное время. Ступор, из которого я никак не выберусь. Вокзальный пункт полиции выглядит пустынно и уныло. Стол. Два обшарпанных стула, монитор похожий на доисторического динозавра, и такой же закостенелый работник за ним. Странно, но мне от чего-то кажется, что он нарисованный, ненастоящий. И смотрит на меня сотрудник доблестных органов без интереса, словно из него злые дементоры душу высосали лет сто назад.