Глава 2

Не помню, как вышла из зала, вскочив со своего места и выбежав в прохладный коридор. Ноги несли меня куда-то вперед, лишь бы подальше от кошмара, в который превратился, казалось бы, самый прекрасный момент в жизни любой девушки.

Я вышла замуж и должна быть счастлива. Но факт того, что муж ненавидит меня так же сильно, как и я его, уничтожил все прекрасное, что могло расцвести в сердце.

Остановившись только в самом дальнем от празднества флигеле, с ногами забралась на подоконник, подбирая полы длинной струящейся юбки.

Хотелось… нет, не плакать. Выть.

От отчаянья, от незавидной доли и чудовищной жалости к себе.

Чем я заслужила такую судьбу? Чем прогневила Винтера так сильно, что он стал мне мужем? Могла ли я вообще не рождаться или остаться с безымянной матерью, чтобы стать такой же безымянной простолюдинкой?

Если бы мать могла оставить меня себе… кем бы я тогда была?

Крупицы силы, что танцевали у меня в крови, конечно же, не сделали бы меня кем-то важным вроде мага или жнеца. Скорее всего, я бы могла стать прачкой или поварихой, нагревая воду или разжигая костер. Но у других не было и этого!

Магический потенциал был скорее исключением, чем правилом. Им обладали лишь старые дома вроде дома Гринвелл или Винтер, и редкие простолюдины, которые, как и я, по большей части были бастардами. Иногда, конечно, случалось и такое, что рожденные у обычных людей дети имели толику магии, но это никогда не было наследуемым, и эфир просто растворялся в воздухе, покидая носителя, когда срок его жизни подходил к концу.

Моя магия хоть и была наследуемой, но, к сожалению, не такой мощной, как у законнорожденных. Тот же Винтер, как жнец, мог и устроить настоящий безжалостный пожар, и потушить его одной волной, что делало из него незаменимого солдата. А я же… я подогревала напитки, разводила огонь в печах и каминах, убирала сажу и сушила дрова, отсыревшие за зиму…

Губы предательски дрожали, и заволокшие глаза слезы уже бежали по красным от стыда щекам. Стирая их тыльной стороной ладони, я ковыряла собственные ногти, которые привели в надлежащий вид к самому дню свадьбы.

Еще недавно их едва ли можно было отмыть от сажи.

Хмыкнула.

Из служанки в рабыни. Замечательно.

— Что, не понравился праздник?

Промолчала, спешно проглатывая слезы.

Никто не должен их видеть, тем более Миранда. Когда моей сестрице хочется выплеснуть свой яд, самый лучший способ его ускорить — игнорировать и не реагировать. Ей быстро наскучит. Миранда из тех, кто никогда не оставит последнее слово за кем-то, и оттого спорить с ней было так же бесполезно, как рубить мечом море.

— Или жених не по вкусу? — девушка демонстративно хихикнула, обходя по кругу мое укрытие, и остановилась напротив. — Тебе бы стоило быть благодарной, Килиан. Отец вон сколько средств вложил в твою свадьбу! — она обвела ладонью мой наряд. — Так что ты должна бы окупить его вложения. Ну же, Килиан, улыбнись, — потребовала гадюка, не скрывая издевки. — Иди и обними своего мужа, чтобы он и его папенька остались довольны своим договором. Не смей порочить своего отца!

Последнее она уже выкрикнула, растеряв всю притворную улыбку, и занесла руку, чтобы ударить меня по щеке. Не чтобы сделать больно, а чтобы еще больше унизить этим шлепком.

Перехватив ладонь в воздухе, я впервые позволила себе с удовольствием и ненавистью сдавить ее своими пальцами и прижечь силой, заставляя сестрицу изумленно разомкнуть напомаженные губы.

— Я — Винтер!

— Неблагодарная!.. — Миранда отпрянула от подоконника и растерла болезненно покрасневшую кожу.

Громко застучав каблуками, сводная сестра спешно убежала, оставляя меня, наконец, одну в холодном, продуваемом флигеле, где летом спала прислуга. Не чувствовавшая холода от рождения, сейчас я сожалела, что он не мог остудить мой пыл. Заморозить меня, утягивая в ледяное забвение. Позволить мне остаться здесь навсегда, намертво скованной льдом.

Единственное, что мне оставалось делать, — вернуться на практически тайный праздник, собирая крупицы оставшейся гордости. Не вернусь — будет хуже. Не могу позволить гостям растаскивать по столице слухи о том, что супруга молодого Винтера — жалкая размазня, проплакавшая весь вечер над невинной шуткой.

Соберись, Эвер. Все как-нибудь наладится.