21. Клим

— Арс, ты за старшего, — говорю, выходя из дома. — С камер глаз не спускать, в дом не лезть. Если что подозрительное за воротами увидишь, сигнализируй.

Арсений кивает, даёт мне войти в гараж без лишних разговоров, но я вижу по его лицу: ему есть, что на это сказать. Но Арс, как никто другой, знает, что стоять у меня на пути — бесполезно. Смету́ и глазом не моргну. Потому не спорит, хоть иногда и пытается от чего-то меня уберечь. Но не сейчас.

Подумав немного, добавляю:

— Если Мария Степановна захочет прогуляться по двору, руки к ней тянуть не надо. Вообще не подходите к ней, только в случае крайней опасности и только, чтобы защитить. А так в камеры наблюдай за территорией и всё. Ясно?

Арс кривится, но кивает. Наверное, хорошо запомнил мою недавнюю реакцию на свою попытку к ней подойти.

О моей одержимости Бабочкой если кто и наслышан, так Арсений — уж очень тесно мы с ним повязаны.

— Ещё будут распоряжения?

Только одно напоследок и можно ехать:

— Да, — подбрасываю ключи в воздух и распахиваю водительскую дверцу. — Отправь кого-то из парней в «Четыре сезона» через часик. Я распоряжусь, они соберут для Марии Степановны комплексный обед. Того, что есть в холодильнике, явно недостаточно.

И снова кивок головы. Не Арсений, а китайский болванчик, честное слово.

— Если Мария Степановна будет тебя спрашивать? — уточняет Арсений, а я забираюсь в салон своей машины.

— Не спросит, — отрезаю и захлопываю дверцу.

Ворота медленно открываются, я давлю на газ и срываюсь с места. Нужно решить этот вопрос быстро. Не хочу надолго оставлять Бабочку одну — слишком встревоженной она казалась, когда я уезжал. Ещё и завтрашняя поездка хрен пойми куда… неспокойно мне что-то.

Пока еду в условленное место, размышляю, в каком дерьме мы с ней оказались. Маша поверила мне — шрамы всё-таки впечатляющая штука. Поверила, но… но она не осознаёт ещё, каким именно образом оказалась в моём доме. Не знает, что отец сделал ради своих денег. Продал её и глазом не повёл. А захотел бы освободить, нашёл бы способ, но Нечаев не телится.

И чем дальше, тем мне всё меньше хочется, чтобы Маша узнала об этом. Потому что не только Нечаев продал её, но и я купил. Как вещь, ради мести — ей, её отцу, судьбе своей ненормальной с вывернутым наизнанку чувством юмора. И почему-то кажется, что факт этой сделки может ранить мою Бабочку ещё больше.

Сейчас её шок пройдёт, она начнёт думать, задавать вопросы, сопоставлять факты — Маша всегда была умной, не уверен, что поглупела. Чёрт!

Останавливаю машину у обочины, распахиваю дверь и буквально вываливаюсь наружу. Вокруг лишь редкие автомобили, мчащиеся мимо по своим делам, да три кривые сосны в пять рядов. Тишина и благодать, а мне орать хочется, потому что не выдерживаю — захлёбываюсь во всём этом дерьме, и, как не пытаюсь, легче не становится. Это какой-то паноптикум, цирк уродов, в котором я главный персонаж — вот, люди, смотрите на меня, ужасайтесь, ненавидьте, презирайте. Потому что меня самого тошнит от себя в разы сильнее.

Я достаю из голенища свой любимый нож, с которым никогда не расстаюсь — с ним спокойнее. Прицеливаюсь к темнокорому стволу дерева с грубыми наростами застывшей смолы и, прищурившись, бросаю. Точно в цель, надо же. Как робот, делаю десять шагов, вытаскиваю оружие и снова десять шагов в обратном направлении.

Двадцать шагов, десять бросков. Всё чётко.

Мне не становится легче, мне становится… никак. Вот за это состояние я и люблю игры с холодным оружием — мозги оказываются на месте, голова проясняется, а вместо лихорадочных скачков сердечного ритма — ровное биение пульса.

Значит, можно ехать дальше. До цели осталась пара километров, а я и так дохера времени потерял со своим срывом.

Выруливаю на узкую тропинку, где едва помещается широкий корпус моей Инфинити. Справа тянется чахлый лесок, слева почти высохшая речушка, и колёса пару раз прокручиваются вхолостую, когда чуть не вязну в заиленном участке дороги.

Одной рукой вытаскиваю из бардачка сигареты, закуриваю. Горький дым царапает горло, забивает лёгкие, но такие простые ощущения напоминают, что я всё ещё живой и почти нормальный.

Метров через семьсот дорога снова расширяется, превращаясь в пологий спуск, который упирается в здание паба «Кровь и Песок». Странное название, место его нахождения ещё страннее, но атмосфера внутри приятная — это я знаю точно.

Лучше этого места нельзя было сыскать. В такой глуши открывают пивнушки не для того, чтобы считать прибыль — она владельцам нужна меньше всего. А вот интимная обстановка и никаких лишних ушей — сплошные плюсы. Ну кто в своём уме поедет в эту глушь, чтобы выпить пива? Только те, кто знает точный маршрут и ставит перед собой определённые цели.

Паркуюсь левее от входа, а вывеска пару раз мигает красным и затухает. Распахиваю дверцу, но выходить не тороплюсь — я ещё не докурил. Или с мыслями не собрался — хрен меня знает. Но когда оранжевый огонёк добирается до пальцев, выбрасываю окурок, втаптываю в гравиевое покрытие тропинки и, надев на голову капюшон, ставлю машину на сигнализацию. Неожиданно небо заволакивает тучами, и в воздухе отчётливо пахнет грозой. Или бедой.

Дёргаю деревянную дверь на себя и попадаю в царство полумрака, кантри и терпкого запаха солода. На одной из стен — прямо над барной стойкой слева — висит смотанное кольцом лассо, ковбойская шляпа и хлыст. От его вида меня передёргивает, но это непроизвольная реакция организма — привык уже за столько-то лет. Просто холодок по спине ползёт, а зубы сжимаются так крепко, что больно, но отпускает быстро.

Бармен, поблёскивая лысиной в свете ламп, лениво протирает пивной стакан и едва заметно кивает мне. Узнал. Слабое движение подбородком в сторону зала, и я понимаю, что меня уже ждут.

Окидываю взглядом небольшое помещение с грубой деревянной обшивкой стен, широкими полированными столами и замечаю одинокую фигуру в самом дальнем углу. Полумрак скрывает его от посторонних глаз, но это не из-за страха быть узнанным — просто так спокойнее.

Иногда людям нравится прятаться в тени, да я и сам из такой же породы ночных охотников.

— Клим Коновалов, — раздаётся хриплый голос Ильи Савельева, словно в горле этого человека вместо связок битое стекло. — Узнаю отцовскую породу. Когда-то мы с Петром были почти приятелями.

Я взмахиваю рукой, пресекая поток нахрен не нужной ностальгии, и занимаю место напротив. Кладу на стол перед собой пачку сигарет, серебряную зажигалку с орлом на корпусе и откидываюсь на спинку деревянной лавки.

— Об отце давайте как-то в другой раз поговорим. — Закуриваю, пуская вверх струйку дыма, а в ответ раздаётся тихое покашливание. — Времени в обрез.

— Тогда вернёмся к насущным вопросам, — в голосе слышна ухмылка, и мужчина подаётся вперёд.

Крупные пальцы крепко обхватывают бокал с пивом, а Савельев смотрит на меня несколько мгновений, будто бы решает в своей голове сложную задачу. Пауза затягивается, когда он отпивает добрую треть пенного и медленно ставит бокал на место.

Мы молчим, смотрим друг на друга, как две змеи на узкой тропинке. Исследуем границы допустимого. Можем ли мы доверять друг другу? Нет. Но мы оба слишком не любим Нечаева, потому дружить — выгодно. Я лишился из-за него всего дорогого и важного, Савельев — почти всего бизнеса. Хуже всех тогда пришлось отцу — его вовсе закопали, пустив по миру перед этим нас всех.

Нечаев не врал: он действительно не убивал моих родителей. Просто отжал часть отцовского бизнеса — кинул проще говоря. Ничего личного, только бизнес. Никто ж не виноват, что в активах моего отца остались лишь испорченная репутация и слабое сердце. Делов-то.

— Ты наступил Нечаеву на хвост, — говорит Савельев, лениво растягивая гласные, а глаза под полуприкрытыми веками пытливо следят за моими реакциями.

Савельев обманчиво сонный и расслабленный, но это мираж — в любой момент он с лёгкостью вцепится в горло, глазом моргнуть не успеешь.

— Он рыщет носом, ищет деньги. Огро-о-омная сумма, — короткий сухой смешок. — Готов чёрту душу заложить. Жаль, нет у него её.

— И каковы успехи?

— Печальные у него успехи, — шелестит Савельев и отодвигает бокал с недопитым пивом в сторону. — Он слишком много кому насрал в этой жизни. Само собой, вокруг вьются стервятники, азартно делающие ставки, когда он пустит себе пулю в лоб.

— Но он не пустит, — констатирую факт, а Савельев кивает.

— У него крепкие нервы и проигранная в карты совесть.

Я молчу, ожидая, что ещё скажет Савельев. И он меня не разочаровывает:

— Он утянет за собой всех, до кого дотянется, а потом по этой горе трупов взберётся наверх. И снова выкрутится, уверен. Стёпка и не из такой задницы выбирался — тёртый калач. Тебе он деньги должен? Вернёт. Не сегодня, так завтра найдёт какого-то лоха и на его горбу въедет в рай. Сучья порода.

Я киваю, понимая, что Савельев прав: Нечаев слишком хваткий, чтобы в один миг лишиться всего. Вон, дочь даже не пожалел.

— Считай меня самым заинтересованным стервятником. И я сделаю так, что его сраные заводики и пароходики уйдут за бесценок, — хищная улыбка, обнажающая белоснежные зубы. — Вот только…

Вопросительно приподнимаю бровь, а Савельев медлит. Будто сначала мысленно проговаривает речь, а уже потом решается открыть рот.

— Сорока на хвосте принесла, что тебе нужно быть осторожнее. Понимаешь? Если давший в долг прикопан землёй или лежит посреди улицы с простреленной башкой, жизнь у должника улучшается. Просто на глазах улучшается.

Собственно, чего-то такого я и ожидал.

— Уйди на дно, Клим. Если ты думаешь, что у тебя на руках симпатичный козырь, то он тебе не поможет, — его тон спокойный, а я впитываю каждое слово. — Нечаеву выгодно играть роль хорошего отца. Но подумай, в каком охуенном свете он предстанет, стоя над могилой невинно погибшей дочери. Сечёшь фишку? Не удивлюсь, если разыграет партию так, что ещё и фонд какой её имени откроет и под шумок ещё и проблемы свои решит. Это худший вариант, но я бы не удивился.

Я не спрашиваю, откуда Савельев всё это знает — слишком высока цена его слов, чтобы игнорировать их.

— Потому заляг на дно, мальчик, пока не стало слишком поздно. Ради памяти своего отца, который был мировым мужиком, заляг.

Для принятия решения мне требуется не дольше трёх секунд — слишком обострены все инстинкты сейчас.

— Илья Семёнович, мне надо умереть. Громко и убедительно.

Савельев усмехается и салютует мне запотевшим бокалом.