33. Клим

Первая кровь пролилась, и это уже не шутки.

Павлик был отличным парнем — серьёзным и исполнительным, верным и ответственным. И он точно не должен был пострадать. Но кое-кто решил, что он имеет право брать на себя миссию Бога и решать, кому жить, а кому валяться с простреленной башкой в кювете.

Я ненавижу Нечаева тем особым сортом ненависти, от которого сводит зубы, а горечь на корне языка не вытравить ни коньяком, ни сладкими поцелуями. Ничего не помогает, а теперь к этому чувству добавилась ещё и испепеляющая злость.

Он убил моего человека. Больше некому, потому что пытки — это методы Нечаева. Только больше он не совершает глупостей и никого не отпускает. Он стал умнее, но и я не тот наивный и хороший парень, которого он чуть не запытал до смерти.

Я знаю, что Нечаев так и будет кружиться надо мной, разрывая в клочья всех, до кого сможет дотянуться. Арс прав — Стёпа провоцирует, выманивая меня из берлоги. Водит у входа смоляным факелом, поджигает всё в радиусе километра и ждёт, когда я не выдержу и выйду на свет. Лицом к лицу.

“Волчата оседлали птиц и разлетелись в разных направлениях”, — приходит сообщение от Арса. Улыбаюсь и прячу телефон в карман. Значит, все парни, до кого Стёпа ещё мог добраться, в небе. Пока пусть валяются на пляжах, пьют коктейли, тискают тёлок и радуются, что шеф даже после смерти заботится о них.

Когда всё это закончится, тогда могут возвращаться. Если захотят, даже ко мне на службу — всё-таки они отличные ребята, а хорошую охрану не так-то просто подобрать. И даже если найдут себе другую работу или вовсе соберутся на покой — это их право. Но сейчас главное, чтобы они имели возможность сделать этот выбор, а не отдавали богу душу по прихоти Нечаева.

Никто не должен платить по моим счетам.

— Ты улыбаешься, — замечает Маша.

Она сжимает в руках бокал с красным полусладким, но пить не торопится. Прошли ещё одни сутки — которые по счёту? — но она всё ещё со мной, и это для меня важнее всего в этом адском вареве, в которое превратилась моя жизнь.

— Улыбаюсь, — киваю и встаю на ноги. — Поднимайся, поедем с тобой в одно место.

— Вдвоём? — сверкает глазами, самой себе не веря, а я прикладываю палец к её губам.

— Арс поедет следом, — объявляю, а Маша слегка хмурится. — Он не будет отсвечивать, гарантирую.

— Да пусть едет, — отмахивается и улыбается, но в глазах мелькает досада.

У них сложные отношения, но у Арса ни с кем не бывает просто. Даже со мной. Он слишком подозрительный и преданный мне, чтобы вот так вот, по щелчку пальцев, расслабиться. Но всему своё время.

Я понимаю его: Арс так часто и так много слышал о Бабочке, причём не самого приятного, что переубедить его будет довольно сложно. Но я люблю её — всегда любил и всегда буду, — и этого моему верному другу уже достаточно. Надеюсь.

— Маша, послушай, — прошу, прижимая её, такую тонкую и хрупкую, к себе. — Если ты со мной, то ты принимаешь меня целиком и полностью. Когда-то всё было иначе, мы мечтали о другом, строили планы. Но сейчас моя жизни вот такая. С Арсом, бизнесом, круглосуточной работой. Я уже не изменюсь и не смогу перестроиться. Понимаешь?

Маша кивает и смотрит мне в глаза, внимательно слушая. И я продолжаю:

— Арс не просто мой друг, не только охранник и цербер. Он ещё мой деловой партнёр, владеющий приличным куском моих активов. Потому что когда-то он один в меня поверил и вложил всё, что у него было в мои планы. Мы начали перегонять машины из-за бугра, хватались за каждый заказ, рисковали и пару раз чуть не сдохли, когда один шустрый малый решил устроить кровавый передел рынка, — на мгновение воспоминания о тех тяжёлых временах бьют болью в висок, но я набираю полную грудь воздуха и отгоняю их. — Но выстояли, вдвоём. Потому Арс был, есть и будет рядом. И даже ради тебя я ничего не смогу изменить.

— Я всё понимаю, правда. И ничего такого у тебя не требую, — Маша гладит меня по небритым щекам, а я закрываю глаза, кайфуя от её прикосновений. — Но врать не буду: он мне не нравится. И судя по его поведению, это взаимно. Я не знаю, как стать в его глазах лучше, как убедить, что не собираюсь тебя предавать, если он уверен, что я на это способна. Тельняшки у меня нет, да и рвать её на груди не умею и считаю глупым.

Запускаю руки в её волосы, прижимаю голову к себе. Маша ещё пытается что-то сказать, убедить в чём-то, но не даю: целу́ю, запечатывая слова внутри горла, не даю им выплеснуться.

— Полетели, Бабочка. Хватит этой болтовни, пора вспомнить, что мы живые люди и почти нормальные. Хоть на мгновение, но вспомнить.

Маша смеётся, когда тяну её за собой вверх по лестнице в спальню, и уже откровенно хохочет, когда начинаю рыться в её шкафу с умным видом.

— У меня и одежды-то толком нет, — говорит, задыхаясь от смеха, а я понимаю, что и правда, об ассортименте шмоток я как-то вообще не думал. Так, разве что платье ей купил, чтобы в доме было в чём ходить, да пару футболок. А на выход “в люди” нет совсем ничего. — Клим, куда мы идём? Может, просто оденусь в то, что ты принёс недавно. Мне и свитер нравится, и джинсы удобные.

— Нет, так не годится. Ты же девочка, — выдаю не понятно откуда прицепившуюся ко мне дурацкую цитату. — Девочки любят ходить по магазинам и покупать шмотки.

— А я когда-то любила? — смеётся и, подойдя сзади, обнимает за талию и упирается лбом между моих лопаток. — Ни в десять не любила, ни в восемнадцать. И поверь, с того времени мало что изменилось.

Я закрываю глаза, когда она целует мои шрамы. Впервые с момента их появления на мне не чувствую гадливости по отношению к этим уродствам. Возможно, я наконец-то научусь с ними жить? Примирюсь, что вот теперь я такой и другим уже не стану?

Бабочка порхает губами по коже, иногда проводит языком, и я чувствую, что ещё немного и мы точно уже никуда не поедем. А мне так хочется, чтобы хотя бы этот вечер, стоящий на пороге глобального пиздеца, Маша запомнила надолго.

Резко разворачиваюсь, сжимаю пальцами её скулы, слегка отстраняюсь и говорю так тихо, чтобы даже Бог не услышал меня сейчас:

— Мария Степановна, ведите себя прилично. Иначе трахну так, что встать не сможете.

— А если я не возражаю? Что вы мне на это скажете, Клим Петрович? — Её глаза горят каким-то диким глубинным огнём, подсвечивающим саму суть, освещающим всю её душу, открывая её для меня.

— Нетушки, сейчас мы поедем на это грёбаное свидание. И будет всё по правилам. И будет всё так, как показывают в сопливых мелодрамах. А потом я буду любить тебя. Не трахать, любить. Пока мир не взорвётся.

Говорю отрывисто — в горле комок, и приходится пару раз брать паузы, чтобы сглотнуть. Но меня распирает от эмоций, ощущений, предвкушения наконец.

— Но сначала в магазин.

— Клим! — пытается возразить, но я непреклонен.

— Тебя не учили, что перечить психам — опасно? — усмехаюсь и отхожу на пару шагов назад. — Переодевайся, встретимся внизу. На сборы десять минут.

И выхожу, чтобы не провоцировать себя на трахомарафон.

Не проходит и пары минут, а я уже стою у выхода из квартиры, сжимаю в кулаке ключи, а те острыми гранями впиваются в кожу. Хорошая боль, отвлекающая. Нет-нет, да и тянусь к голенищу, чтобы успокоить нервы привычным способом — играми с ножом, но держусь. Сегодня я побуду нормальным человеком без заскоков и жажды метать оружие во все пригодные и непригодные для этого поверхности.

Арс уже на подземной парковке, ждёт нашего отправления. Он заметно успокоился, когда вопрос с парнями и их безопасностью был решён, но всё равно глаз его иногда подёргивается, выдавая внутреннее состояние Арса.

Главное — продержаться до торгов, а там можно выходить на свет и играть последнюю партию этого грёбаного спектакля. Осталось совсем чуть-чуть, но нервы натянуты, как канаты, вот-вот порвутся.

Пока жду Машу, звонит Савельев. Левые номера, левые симки, и эта конспирация сидит в печёнке, но так надо.

— У Степашки закончились варианты, и он наступил себе на горло. Пришёл ко мне за деньгами. Хочет закрыть долг.

— Дали?

Резкий смешок, полный злости и холодной ненависти.

— Обрыбится. Пусть гребёт вёслами в сторону границы, оседлав надувную бабу.

Усмехаюсь, представляя лицо Нечаева, когда последним в его ебучей жизни вариантом оказался поход к давнему врагу Савельеву. Хотелось бы на это посмотреть, чёрт возьми.

— Но я пообещал подумать, — снова смешок. — Пусть промаринуется хорошенько в ложной надежде. А за час до торгов я ему откажу. Веселиться так по полной. Не только нашему плюшевому зайцу людей кидать.

— Как насчёт информации по важному вопросу? — напоминаю о своей недавней просьбе. — Есть подвижки?

Савельев пару секунд молчит, а на заднем плане слышится шелест бумаг и приглушённые голоса.

— Есть кое-что, я скину на почту адрес.

— Отлично. С меня причитается.

— Завод и верфь, — отрывисто. — Больше мне ничего не нужно. Пора вернуть своё, остальное хоть по ветру пусти.

Не прощаясь, прерываем разговор, и буквально через минуту приходит обещанное письмо. В нём адрес акушерки, которая работала двадцать шесть лет назад в роддоме нашего унылого городишки. Возможно, как раз именно она и принимала роды у матери Маши. Я должен понять, почему Нечаев не сдал свою кровь. И пусть идея вовсе идиотская, потому что Бабочка наверняка его дочь, но проверить должен. Иначе спать не смогу.

— Я готова, — говорит Маша, спускаясь со второго этажа, а я прячу телефон в карман.

Сегодня все дела в сторону. Этот вечер только для моей Бабочки и только для неё. Об остальном буду думать после.