ГЛАВА 9

Мы спускались неимоверно долго, я устала цепляться за стены и нащупывать носком ступеньки. Дин Ланнверт больше не держал меня, но шёл сзади, почти вплотную. Стоило замедлить шаг, как жар его тела и его запах окутывали меня, пугая и волнуя.

Наконец мучительный спуск закончился, и мы оказались... в подземелье? В подвалах?

Это был широкий зал с колоннами, тёмный, студёный, внушающий беспредельный ужас. Ноги заледенели, ступив на каменный пол, я ахнула от пронизывающего холода.

— Что такое? — раздражённо спросил дин Ланнверт, но посмотрев, как я съёжилась, выругался сквозь зубы и, ничего не говоря, подхватил меня на руки.

От неожиданности я чуть не вскрикнула, показалось, что падаю — и только взмыв в воздух на его сильных руках, поняла, что происходит. Сердце бешено заколотилось, норовя выпрыгнуть из груди, я затаила дыхание, но было уже слишком поздно — знакомый запах с ноткой горечи уже проник в мои ноздри, завладел мной изнутри, взбудоражил, заставив кожу покрыться мелкими острыми мурашками.

Взгляд плавал, касаясь то тщательно отглаженных уголков чёрной рубашки дин Ланнверта, то его крепкой мощной шеи с выступающим кадыком, то норовил скользнуть ниже, в приоткрытый, как будто хозяин страдал от жары, ворот. Я опасалась поднять глаза выше его гладко выбритого подбородка и жёстко сжатых губ с хорошо знакомой складочкой справа, опасалась даже дышать чересчур громко, как будто, если я хранила бы тишину, дин Ланнверт мог забыть о моём существовании. Он тоже молчал и только размеренный стук его каблуков далеко разносился по пустынному помещению.

Он был невероятно горячий. И удивительно сильный. Нёс меня так, как будто я ничего не весила. И вряд ли он сейчас будет убивать меня, иначе не стал бы беспокоиться о моих ногах. Но мне всё равно было страшно.

А увидев то, что ждало впереди, я вообще дёрнулась, инстинктивно пытаясь убежать.

Это была непонятного, но от этого не менее пугающего предназначения конструкция, больше всего похожая на раму для кровати, установленную перпендикулярно полу. Высокая железная решётка с цепями наверху. Едва завидев её, я рванулась, но дин Ланнверт, словно ожидал такой реакции, перехватил меня за талию и резко толкнул к этой самой решётке.

— Стоять! — его рык напугал меня и действительно заставил застыть на месте на какой-то миг.

А потом стало слишком поздно — поверх моей талии протянулась цепь и щёлкнул замок.

— Что вы делаете?! — отчаянно закричала я, снова рванулась — загремела цепь, но решётка осталась неподвижной.

Дин Ланнверт молча поймал мою кисть, поднял над головой, и щелчок замка повторился. То же самое ожидало вторую руку, хотя я и пыталась изо всех сил не позволить ему этого.

Следом дин Ланнверт опустился на колени, и я почувствовала прикосновение его горячих рук к щиколоткам. Снова дёрнулась, закричала — совершенно бесполезно, конечно. В этом подземелье я могла рваться и кричать сколько угодно, никто не придёт меня спасать, никто даже ничего не услышит.

Прикосновения рук сменил холодный металл, потом дин Ланнверт приподнял каждую ступню, и я ощутила подошвами мягкий ворс. Стало теплее.

— Спокойно, — хрипло произнёс дин Ланнверт, выпрямившись. — Я только хочу задать вам несколько вопросов. Ответите честно, ничего не утаив — всё будет хорошо.

В следующий миг, словно противореча своим собственным словами, он взялся за ленты моей ночной рубашки и ослабил их. Я ахнула, чувствуя, как ткань спадает с плеч. Хорошо, что мои руки были воздеты над головой, иначе я осталась бы обнажённой. А так — только метка показалась наружу во всей красе.

Глаза дин Ланнверта потемнели. Он провёл пальцами по узору, на миг задержал. Я дрожала от его прикосновений. Мне было страшно, как будто он мог вонзить пальцы наподобие кинжалов, распороть мою кожу, вынуть горячее, истекающее кровью сердце.

— Первый вопрос, — начал он хриплым полушёпотом. — Назови своё полное имя и возраст. Учти, если ты солжёшь, тебе будет очень больно.

Он не шутил. В глазах плескалось непреклонное намерение добиться своего. Любыми способами, пусть даже причинив мне боль, преступая все правила чести, угрожая совершенно беззащитной девушке.

— Тинна... — сказала я прерывающимся голосом. — Амелис... эс-Рейборн. Двадцать лет.

И замерла, ожидая приступа боли, хотя сказала всё верно.

Пауза.

Дин Ланнверт кивнул. Пугающе улыбнулся.

— Молодец, малышка, — шепнул с убийственной нежностью. — Следующий вопрос: каков твой магический уровень?

Я знала, о чём он спрашивает, отец рассказывал об общепринятой градации магического дара. Всего четыре категории, от «сосна» — наивысший, до «ландыша» — самого низшего, практически номинального.

Мой собственный дар располагался именно в последней, низшей, категории. Не видя смысла лгать, раз уж дин Ланнверт догадался вообще о наличии дара, я тихо ответила:

— «Ландыш».

Но он почему-то сузил глаза, весь как будто заледенел:

— Не лги мне.

Словно отвечая его словам, по ключицам полыхнуло огнём. Я вскрикнула, бросила взгляд на грудь, ожидая увидеть, как чёрная метка пылает раскалённым узором, но ничего такого не было.

— Твой уровень? — прорычал дин Ланнверт, склоняясь надо мной вплотную.

Я поймала его пронизывающий взгляд и вдруг поняла.

Это не метка судит, солгала я или сказала правду. Это решает сам дин Ланнверт.

Если мои слова кажутся ему правдой, он ничего не делает, если кажется, что я лгу — отдаёт приказ.

Вот подлец!

С другой стороны, если я буду убедительной, это значит, что я могу не говорить ему правды. Но боль и страх мешали сосредоточиться. Что мне отвечать ему, если он не верит?!

— «Ландыш»! — выкрикнула я и съёжилась от ожидания новой боли.

— Я же сказал, не лги!

И боль действительно полыхнула, резко, как будто грудь облили расплавленным оловом. Я закричала, из глаз брызнули слёзы. Почти сразу боль утихла, но я, судорожно хватая ртом воздух, дрожала на ослабевших ногах. Только цепи удерживали меня в вертикальном положении.

— Повторяю вопрос, — тихо сказал дин Ланнверт. Его лицо было совсем рядом, светлые глаза буравили меня. — Не понимаю, почему ты упрямишься? Это всего лишь вопрос о твоём уровне.

Мерзавец!

Может, сказать ему, что я «ясень»? Или хотя бы «шиповник»? Этому он с лёгкостью поверит!

Но я почему-то не хотела лгать, хотела, чтобы он знал правду, чтобы знал, что я не лгала с самого начала. И что мой дар действительно небольшой.

Я помотала головой и прерывающимся голосом сообщила:

— Сколько бы ты ни спрашивал, я «ландыш», и это не ложь. Хоть на куски меня разрежь, я не скажу иначе! — на последнем слове голос взвился, забился под невидимыми подвальными сводами.

Дин Ланнверт тоже закричал на меня:

— Не дурачь меня! Твой отец Хранитель Хрустального жезла, ты не можешь быть «ландышем»!

— Но я «ландыш»! Не все же обязательно наследуют дар их родителей! И моя мать даром не обладала!

Небольшая пауза, сомнение в ледяных глазах.

— Это правда? — наконец спросил дин Ланнверт.

Зажмурившись, как будто таким образом я могла спастись от боли, я упрямо ответила:

— Правда!

Сцепила зубы, схватилась закованными руками за решётку. Главное — перетерпеть, боль длится недолго.

Но вместо очередной огненной ласки пришёл новый вопрос:

— В чём выражается твой дар, что тебе даётся легче всего?

От удивления я распахнула глаза. Поверил? Или просто смирился, решил не проверять границы моего «упрямства»?

По лицу было ничего не понятно, дин Ланнверт снова надел непроницаемую маску.

Как же мне не хотелось отвечать на этот вопрос. На один долгий миг я задумалась, не солгать ли.

Мой дар относится к числу самых нелюбимых людьми — потому что он влияет на их чувства. Я не могу ни убить, ни обогреть, ни показать красочную иллюзию, ни обратить воду в пламя. Зато я могу внушить любовь или ненависть. Могла бы, будь мой дар хотя бы на уровне «ясеня» или «шиповника». Всё, что мне доступно на самом деле — лишь немного укрепить человека в уже существующих чувствах.

— Отвечай!

— Управление эмоциями...

Краткий миг длилась непонятная пауза. Потом дин Ланнверт шумно втянул в себя воздух. Глаза его заблестели, словно он наконец нащупал верную нить.

— Ты влияешь на меня? — спросил он тихо и вкрадчиво.

— Нет!

— Не лги! — прорычал он, хватаясь за решётку, тряхнув её со всей силы, так, что цепи зазвенели. — Я же чувствую! Ты влияешь, запутываешь, сводишь меня с ума. Чего ты добиваешься? Может, Рейборн сам тебя подослал?

Я не успела даже ответить на это безумное, достойное истинного помешанного предположение — метка полыхнула снова.

Стены зазвенели от моего крика. Я с запоздалым удивлением поняла, что крик приносит облегчение. Чем сильнее я кричала, тем легче было терпеть. Дин Ланнверт схватил меня за волосы, вынуждая поднять голову, уставиться прямо в его отливающие бирюзой глаза.

– Ты сумасшедший, полоумный... — прошептала я, чуть не плача от боли. — У тебя одна навязчивая мысль в голове... Твой демон сводит тебя с ума!

Зрачки дин Ланнверта пульсировали — как тогда в кабинете. Гипнотизировали меня, прожигая насквозь, увеличивались и уменьшались. Я тяжело дышала, прикованная к решётке, но не сломленная.

Флер безумия в глазах дин Ланнверта начал медленно растворяться. Его заменило ещё более странная дикая смесь: уверенность в том, что я лгу, что искусно играю свою роль... какое-то невозможное эхо моей же боли, ненависть, подозрительность... и неприкрытое желание.

Как смел он смотреть на меня так! Так... по-животному яростно, неистово, с болезненной жадностью. Я ненавидела его в этот момент: за боль, что он причинил мне, за неверие, за страх, который по его вине испытывала — но эта чудовищная смесь заставила всё во мне замереть, сердце затрепетать, а где-то внизу живота — сильно, томительно сжаться.

Его пальцы, вцепившиеся в мои волосы, вдруг ослабили хватку, мягко, нежно скользнули по затылку, заставляя тысячи мурашек помчаться по коже. Я, как околдованная, не смогла отвести взгляда от глаз дин Ланнверта, тонула в невероятной смеси его чувств, падала стремительно в чёрную бездну. Губ коснулось горячее дыхание, решётка застонала от увеличившейся тяжести, лязгнула, содрогаясь — это дин Ланнверт приник ко мне со всей мощью его крупного сильного тела — и поцеловал. Поцеловал исступлённо, властно, ненасытно, так, что я затрепетала, распятая на решётке, зажатая между ней и его телом.

Безумный поцелуй... безумный, как всё, что он делал, на грани озверения и просто на грани, на острой, режущей, ледяной, как хрустальный кинжал, грани. Каждое движение его губ, его языка, то атакующего, подчиняющего, подавляющего малейший намёк на сопротивление, каждая передышка между очередным, злым и одновременно распаляющим, подталкивающим к самому краю поцелуем, каждый жаркий вдох и выдох... и решётка, скрипящая под нашим весом, лязгающие цепи, пальцы дин Ланнверта, то гладящие, то больно впивающиеся в мой затылок, по-хозяйски направляющие мою голову — так, как ему было удобно — всё это сводило с ума вернее, чем демонская магия. Я почти не дышала, вернее, дышала только им, его запахом, его страстью, его животным желанием. Его напор вскружил меня, сломил все запреты, снёс барьеры. Не знаю, почему он обвинял меня в магии, когда сам поступал так со мной, как будто мог управлять моими чувствами, как будто намеренно распалял. Брал мои губы, мой рот, на миг отпускал и снова атаковал, заставляя плавиться от жара его тела.

Не знаю, как долго продолжался этот неистовый поцелуй, но наконец дин Ланнверт немного отстранился. Самую малость, так, что я чувствовала его твёрдое тело, его тяжёлое дыхание прохладой гладило мне лицо, и я видела, как сильно бьётся жилка на его крепкой шее. Ощущая на себе жаркий взгляд, я только и делала, что гипнотизировала эту жилку, боясь поднять глаза.

Ничего не говоря, дин Ланнверт отщёлкнул застёжку на моей правой руке, потом на левой. Освободил ноги. Снял цепь с талии, и затёкшее в одном положении тело подвело, я потеряла равновесие, неловко упав прямо на своего мучителя. От стыда, что он видит меня такой жалкой, я тут же отвернулась, хотела было встать, но ноги дрожали, сделались совершенно ватными. Дин Ланнверт, опять не сказав ни слова, подхватил меня и понёс наверх.

Я не пыталась вырваться. Я была слишком растеряна, смущена, напугана, моё собственное тело, разгорячённое и томительно желающее большего, сводило меня с ума. Закрыв глаза, я пыталась успокоить дыхание, расслабиться — насколько это было возможно в руках дин Ланнверта. Подъём показался мне мучительно долгим — по узкой, едва освещённой тусклыми лампами лестнице, наполненной тяжёлым дыханием дин Ланнверта и моим бешеным, отдающимся в ушах сердцебиением.

У меня было ощущение, что меня жестоко пытали, хотя, если судить объективно, всё, что сделал дин Ланнверт — это привязал меня к решётке и заставил несколько раз испытать болезненные ощущения. Возможно, при желании я бы даже могла их некоторое время терпеть, если бы задалась целью действительно солгать ему. Но меня так сильно выбило из колеи всё это: осознание, что я полностью в его власти, что он считает, что я влияю на него, тот дикий безумный, совершенно внезапный поцелуй. Дин Ланнверт словно задался целью свести меня с ума, потерять все ориентиры, и я то дрожала от страха, то всё внутри скручивалось от невероятного притяжения. Даже когда он мучил меня, он оставался для меня привлекательным, мне нравилось его твёрдо вылепленное лицо, чувственные губы, мощная шея в раскрытом вороте чёрной рубашки.

Он казался мне зверем. Злым жестоким хищником, и при всём этом дико притягивающим хищником.

Наконец дин Ланнверт открыл дверь, вынес меня в коридор и спустил с рук перед дверью в мои покои. Он даже не слишком запыхался, хотя проделал весь этот путь вверх по лестнице с грузом на руках. Открыл дверь, но почему-то не торопился отпустить меня, молча сверлил взглядом. Под этим жарким яростным взглядом я снова залилась краской. Рванулась, мечтая скорее сбежать, но дин Ланнверт быстро перехватил меня за талию, прижал к стене, придавил собой. Во взгляде у него было что-то невыносимое: безумный блеск, признание своей слабости, какая-то непонятная мольба, которую я не могла разгадать — и я смотрела в его глаза и тонула в их тёмной глубине.

На этот раз я поняла, что он собирается сделать. Поняла и всё равно осталась на месте, как будто он и впрямь околдовал меня.

Он коснулся губ так удивительно нежно, так осторожно, что я затаила дыхание. Невольно приоткрыла рот, впуская его. С трудом заставила себя остаться на месте, не податься вперёд, требуя большего, особенно когда его пальцы нагло переплелись с моими, по-хозяйски захватив в плен. Дин Ланнверт словно изучал меня, мои губы, мою реакцию. Я прикрыла глаза, не выдержав его настойчивого взгляда, но продолжала чувствовать его на себе.

Это был не такой зверино-дикий поцелуй, как внизу, это было изучение, проба границ, попытка выяснить, как далеко вообще можно зайти. И в то же время этот поцелуй был полон тягучей расплавленной, как жидкое олово, страсти, отчаянного желания обладать. А хуже всего было то действие, которое на меня оказывала эта своевольная дерзкая ласка.

Как-то внезапно мы стали не смертельными врагами, не похитителем и его пленницей, а просто мужчиной и женщиной, и мужчина открыто признавался в своей слабости, а женщина безропотно принимала это признание, принимала и жаждала. Хотелось продлить этот миг перемирия навечно, но в сознании вдруг появилось строгое лицо отца, в ушах прозвучал его голос: «Тинна. У меня слишком много врагов. Будь осторожна. Будь очень осторожна».

Я вздрогнула, приходя в себя. Оттолкнула дин Ланнверта, вырвалась, забежала в комнату, обернулась и с отчаянием крикнула прямо ему в лицо:

— Я вам не девица лёгкого поведения! Оставьте меня в покое!

Он стиснул челюсти, глаза полыхнули яростью. Испугавшись, я тут же закрыла дверь и приникла к ней всем телом, словно ожидая, что он начнёт ломиться, словно мой вес — который он только что с лёгкостью нёс на руках — мог помешать ему ворваться, если он того захочет.

Но дин Ланнверт не стал ни врываться, ни отвечать что-либо на мою брошенную в запале фразу. Я услышала стук его каблуков, а потом звук открывшейся и закрывшейся двери.

Ушёл к себе.

Накатившее облегчение словно вынуло из меня стержень. Я почувствовала одуряющую слабость, приникла лбом к двери, да так и сползла по ней вниз, и свернулась калачиком, обхватив ноги руками.

Отец... пожалуйста, вытащи меня поскорее отсюда. Вытащи, пока я... пока со мной не случилось что-то такое, о чём я безумно пожалею.