Глава 51

Немедля выскочила из клиники и, удар ледяного ветра молниеносно хлестанул по лицу, полосуя и, обдавая электрическим разрядом жара под смертельно бледной кожей. С бешеными глазами верчу головой в поисках темно-зеленой Ламбы, но, внезапно огненной вспышкой неподалеку от меня маячат передние фары черного тонированного заведенного Крузака, привлекая мое внимание. Поспешно бросилась к гробовозке и, наряду с этим из окна целки расслышала гортанно-раскатистый мужской рык:

— Резче, резче! Морозова, шевелись! — скомандовал Меля, ожидающий меня на низком старте.

Стоило скрыться на заднем сидение в темном салоне авто и хлопнуть дверью, как Емельян тут же ударил по газам, мухой сорвав с громким визгом шин тачку с места.

— Пидор, твой заложил! — процедил друг и сплюнул в открытое окно. — Ебать того рот сколько в офис понаехало мусоров. А я, бумаги забыл для Росбанка по ИПэшке Захарова. Припарковался возле комплекса и, живо оценив ситуацию, догадался, что по нашу душу. Это, хорошо, что я доки, паспорта и компы на которых вся черная инфа, увез неделю назад в незасвеченную хату. Дал по съебам сразу туда и, за тобой. Надо уебывать из страны и быстро! — следом шарахнул по рулю и сжал его до отчетливого хруста. — Всем нашим уже набрал и предупредил, чтоб первым рейсом на время из страны. А те, кто в офисе остались — на легале, хуй к ним подкопаются. По отчетам все чисто, так что, обломаются сукииии.

Все это время, застывшая сидела с округлившимися глазами позади водительского места и, выжигала дырку на его короткостриженом затылке. Слушая, Мелю, чувствовала, как жжет слизистую и дерет глотку, а в мыслях стучало одно, что я в самый тяжелый момент жизни Димы кинула его.

Чем, дальше отдалялись от больницы, тем сильнее хотелось в клочья разорвать себя или, выйти из верхнего окна высотки. Разорвать себя на части, разбиться, только бы не чувствовать этой сдавливающей боли в груди, не знать о том, что вскоре, когда пацан придет в себя, раз и навсегда всей душой возненавидит меня.

Не сразу разобрала, что собственный задушенный скулеж вырвался наружу, когда упала на заднем сиденье Ленд Крузера. Скулила, что-то неразборчиво орала, материла все шакалье, что сотворили с нами и до чего довели. Уничтожили нас двоих, не оставив внутри и доли надежды на совместное будущее. Не оставили надежды, как и способность любить. Вытравили всю в нас человечность.

Долгое время не могла успокоиться, да и не хотела. Меня, будто подорвало и разрушило до основания. Градом выплескивала из себя обиду, боль и злость. Зубами вгрызлась в кожаную обивку сидения, колотила руками и, криком истошно ревела как подбитый зверь на весь салон до самого аэропорта.

Меля молчал. Вел с налетом напряжения на лице — неестественный взгляд, плотно сжатые губы, сдвинутые к переносице брови — машину и не пытался никак успокоить, обернуться, посмотреть на меня в зеркало заднего видения. Ничего. Он понимал, что мне это нужно. Безмолвно давал уверенность в том, что до талого со мной. Рядом. Оба знали, если, сейчас задушу глубоко в себе эмоции, требующие выхода, подавлю внутри истерику, то не вывезу, подохну, что уже не воскресить.

Не физически. Морально. Уже без волевых. Суть одна и это смерть. Именно, так, я чувствовала себя сейчас.

— Бляяядь! И, тут жопа! — со сдерживаемой в голосе яростью рыкнул друг, заставив резко меня замолчать и сесть на сидение.

Уставилась в лобовое, глядя на то, как технично возле входа в Толмачево работают ублюдки из конторы отца, оцепив аэропорт. Помимо службы безопасности понаехали опера и прокурорские, мать его.

Сука, это не жопа, это очко. Глубокое, вонючее, черное в котором я скоро окажусь.

Из-за сильного эмоционального напряжения, прикусила до крови нижнюю губу, совсем не замечая боли. Вмиг шарики в голове заработали, часики тикали, но тикать пора нам. Отсюда. Не обратно в город, а из страны, иначе, все шансы вообще сведутся к нулю.

Как? Думай!

— Морозова, возвращаемся. Мы, не пройдем мимо них незамеченными.

Прокурорские…

Что, если? Мне, что так, что так, пизда. Хотя бы, всех тех тварей за собой потащу и вероятнее потоплю. Рискованно, но игра стоит, чтоб испытать судьбу.

— Стой, — решительно останавливаю Мелю, который начал сдавать задним ходом.

— Лера, надо валить.

— Я говорю, тормози! — взбешенно отрезала, на что в ответ получила в зеркале заднего вида вспарывающий потемневший взгляд карих глаз.

Остановился. Резко. Со злостью смотрит перед собой и играет желваками.

— Дай мне телефон.

Уверена была, что у себя в загашнике найдет пару левых мобил и нал зеленью, перетянутый резинкой. Он тоже все это время был наготове, если вдруг что, на время скрыться за бугром. Только, из нас двоих все же никто не ожидал такого пиздейшина. Не сейчас. Вообще — да! Наверное, когда-то это должно было случиться. Но, не думали, что при таких обстоятельствах.

Ни когда, он, там, в коме, беспомощный лежит в больнице…

Переданный мне сотовый жжет ладонь, а большой палец завис на время над милипиздрическими кнопками. Мой судорожный вздох, будто стою у черты, граничащей с опасностью, и сердце проваливается в пятки. Прикрываю глаза и мысленно в закромах памяти отыскиваю нужный мне номер.

Даю голову на отсечение, что цифры остались все те же. Он, консерватор до мозга костей.

Нажимаю на вызов и молю, чтоб за те года, что не общались и не виделись с ним, его не ссучила жизнь.

— Слушааюю, — лениво тянет буквы.

Грустно усмехаюсь, совсем немного дернув уголки вверх и, вспоминаю своеобразную манеру у этого человека говорить.

— Привет… Узнал? Холера твоя, — тихо произношу и вслушиваюсь в вязкую, погружающую под воду тишину.

— Вы не туда попали, — сбрасывает и безотчетно заставляет огорченно до боли сжать пластик мобилы.

— Кому, звонила? — интересует Емельян, а я, решаю оставить вопрос не отвеченным, наперед предугадывая его невменяемую реакцию.

— Хандра хуже холеры. Одна убивает только тело, другая убивает душу.

— Вздор! Душа моя!

— А, я, не про хандру, Лера — холера!

(прим. слова Пушкина, но, чуть переделала на свой манер. Да простит меня Александр Сергеевич).

Все детство до моих восьми лет дразнил меня Лерой — холерой, из-за худобы. А потом, просто бесследно пропал. Сейчас, понимаю почему, но тогда возненавидела, не могла простить. Слишком, острый и сложный для нас всех был тогда период, а этот человек для нас с отцом являлся весьма близким.

Телефон зажужжал в руках, оповещая о вызове.

Протяжно с облегчением выдохнула и прижала сотовый к уху.

— Привет, дядь Вов, — первая прохрипела, ответив на неизвестный номер, но была в полной уверенности, что это друг отца.

Бывший. Друг. Почти брат. Весомый дядька. Генеральный прокурор. Гос советник юстиции. Но, в моменте их дорожки с отцом разошлись. Иногда, я задумываюсь, может он не всегда был бездушной скотиной, раз имел в друзьях такого человека, либо, это Михайлов в свое время завернул не туда, ошибившись и поставив на моего папашу.

— У меня телефон на прослушке…

Не договорил, я перебила:

— В курсе. Потому, не сказала тебе кто.

Емельян нехорошо прищурился, глядя на меня в зеркало заднего вида, а вскоре помедлив, круто развернулся корпусом ко мне.

— Дядь Вов? Предъявленные обвинения — ложные. Не виновата я, они сами ко мне пришли, — с иронией вспомнила популярную фразу из киноленты. — Ну, сам подумай, какой шпионаж? Вот нахер, вы мне сдались?

— Допустииим… я верю. Сверху накинули неплохо. А, что по поводу кредитно-финансовой истории расскажешь?

— Ничего интересного, кроме того, что это мой заработок. Я не воровка. У людей я не украла и рубля! С чужих счетов бабки не уводила. В обороте крутились личные деньги.

— Ты лгунья, Лера-холера. Я уже ознакомился с реальными документами твоей фирмы. Ты не оплачивала налоги. Незаконно в конторе поставила на свое место подставное лицо. Вела теневой бизнес, отмывала черный нал, под прикрытием якобы легального филиала, занимающимся IT — технологиями и программированием. Ты воровала у государства. Не так?

— Фу! Дядь Вов, ну не начинай, а? Во-первых, мой офис легален и чист. Люди, работающие в нем, не знали насчет моих муток. Во-вторых, что мне дало, ваше государство? Папашу, больного ублюдка? Или, то, что ты бросил, когда обещал быть ря…

— Лерааа… — он сурово обрубил меня, поскольку забывшись, переступала черту дозволенного.

— Помоги мне, дядь Вов?

— Ты, что, совсем… Ты, хоть понимаешь, что будет со мной, если узнают о нашем разговоре и твоей просьбе?

— Я помогу тебе засадить отца, Рысицкого и их подданных. Обещаю, нарою столько инфы, сколько скажешь. Представлю неоспоримые доказательства, что отец прикрывает Рысицких, непосредственно участвует в сбыте и распространении дури, продажи оружия зарубеж, коррупции, в избиение, унижение, уничтожение простых ни в чем неповинных смертных. Только об одном прошу, дай мне покинуть страну. Ты же, понимаешь, что, если я сейчас не уеду, то, мне край. Менты на досуге кинут мне три варианта на раздумье. Первый, — обязана делиться. Второй, — засадят и будут ломать до того, пока не соглашусь каждого продажного высокопоставленного чина покрывать данью. Третий, — убьют, не добившись желаемого. Вот, ты мне скажи, дядь Вов, почему, жизнь человека ломаного гроша не стоит? Некий, Дроздов Дмитрий Александрович, получил сильные увечья по вине моего отца и его службы безопасности. Они издевались, понимаешь? Безнаказанно. Без причины. Потому что, посмел меня полюбить и Бортникову поперек слово сказать. А, он, же у нас не умеет прощать. Говнолюбие не позволяет схавать запущенную в ебало правду и спустить на тормозах. На днях, в Дроздова стреляли по наводке Рысицкого. В перестрелке, на месте происшествия умер обычный человек, выбежавший на звук выстрелов. В ходе разбирательств, в больнице для выяснения обстоятельств пришли два забитых следователя. Уже проинформировавших, кто в городе папа и, что с ними будет, если не развалят дело. Я дала показания, которыми, уверенна, что на выходе из клиники они тут же подтерли свое очко. Зато, по мою душу, вон, сколько собралось ментов. Весь город собрали, что ли? Ну, и где здесь справедливость? Бабки дороже человеческой жизни? Ну, хочешь, я тебе отдам все что есть? Только тварей этих накажи.

— До меня дошли слухи о Дроздове. Зря, думаешь, что расследование закроют. Огонь открыли возле административки. Да и, Дроздов, как я понял, в правозащите работал. Вспомнил его по резонансному делу, когда он выступил в защиту Рожнецкого против судьи.

— Верно, заметил. Работал. Да только, батя оставил его ни с чем. Кровь Димы и Сергея на их руках, — и, на моих, позже добавила про себя. — Ты останешься в плюсе. Раньше, не могла сунуться к тебе. Не очень умную и разбалованную девочку, как привыкли думать обо мне, отправил бы обратно домой, скажи я тебе обо всем. Да и лет-то сколько прошло. Ну, а теперь чего уж, в курсе о моей специфике. Я и пригодиться могу. Ты, отца знаешь как никто другой… Только, он, с годами превратился в настоящее чудовище. И, если, мне садиться, то, и они следом потянутся за мной. А убрать его в силах только тебе. К сожалению, инфа в незнающих, ненадежных руках автоматом превращается в пустой фантик. Прошу, как человека. Дядь Вов, выпусти. Не говори ничего. Просто, пусти слух по своим, мол, заметили мою личность в другом конце города. Один час. Мне этого хватит, чтоб покинуть страну.

— Надеюсь, мне не нужно вдаваться в подробности и, говорить, что обратный билет в Россию предвидеться не скоро.

— Не любит меня наша матушка Русь, — с горечью хмыкаю, чувствуя, как слезы потекли по щекам. — Я больше сюда не вернусь.

— Через месяц свяжешься со мной насчет учебы по обмену…

— Как, месяц? У нас нет столько вр…

— Холера, ты о помощи меня просишь или, в рамки загоняешь? — со сталью в голосе резко рубанул.

— Я поняла тебя. Сделаю, как говоришь.

— Не заставляй меня пожалеть о содеянном, — в словах предупреждение, скрытая угроза.

И, он, не прощаясь скинул звонок.

— Морозова, я правильно растолковал твой разговор? Если, нет, то поправь. Ты, сейчас мусорнулась? — сидевший до этого молча и, не отрывая от меня острый взгляд, повел бровью Меля.

— Выхода нет. И, не в том положением, чтоб выебываться. Это, лучшее, что я могла сделать для нас, Емельян.

Лбом прижалась к его сидению и закрыла глаза.

И, для Димы. Следствию, все же быть. Кто, знает, вдруг выгорит и повезет.

— Заааееебиись! — саркастически протянул, Меля. — Ты, совсем дурная?! Осознаешь своей башкой, что подписала себе приговор? Ты, блядь, признала свою вину! Ты, не просто будешь на особом счету. Теперь, ебать будут во все щели, а ты, еще, за это сверху станешь башлять. С удовольствием! — выплевывал желчно, но вовремя тормознул себя. Его, так и подмывало спустить псов на меня. — Не факт, что он сделает то, о чем пообещал. Где, гарантии, что ты не была на прослушке?

— Нет, гарантий, так же, как и не было с его стороны обещаний. Сейчас, узнаем, соврал или, нет. Михайлов, собаку съел на таких, как мы и мой папаша.

— Михайлов? — щурится и пальцами поднимает за подбородок мою голову. — Михайлов Владимир Евгеньевич?

— Да. Он, рано или, поздно достал бы нас. Не он, так отец.

— Лера, это полная хуета! Этот, конь не выпустит тебя из страны и, ни при каких обстоятельствах не пойдет вразрез правосудию.

Я промолчала, так как верила в то, что Михайлов союзник и захочет упечь за решетку кандидата повесомее.