Глава 31. Без него

Пепел внутри — это всё, что осталось от меня после тебя

Ксюша

В родном доме всегда было уютно и тепло, несмотря на то что старенькая постройка давно нуждается в хорошем ремонте. Сбежала сюда неделю назад, попросив маму никому не говорить, где я. После драки Дани с Егором решила, что мне надо побыть одной там, где я была ребёнком. Счастливым, беззаботным, живущим в своём маленьком мире, которому всё казалось вечным.

Увы, ничто не вечно, кроме душевной боли, наверное.

Неделя разлуки должна была расставить всё на свои места. Помочь мне разобраться в себе и наполнить силой идти дальше. Ведь ничего страшного не произошло, все живы и здоровы. А разбитое сердце можно склеить. Да, трещины останутся, но оно всё равно будет работать.

В чём смысл так убиваться из-за предательства? Я прекрасно знала, на что иду, так почему я уже неделю рыдаю в подушку? Дальше ворот не выхожу, закрылась здесь, как в коконе, отрезав себя от всего мира. Максимум, могу полежать в гамаке и посмотреть на облака, когда погода ясная. Сегодня льёт дождь, и мне, естественно, стало паршивее.

Я думала каждый день, так ничего и не надумала. Не ожидала, что тоска по любимому человеку будет такой раздирающей. Слишком сильно полюбила, слишком увязла в нём. Слишком, слишком, слишком… всё слишком.

Хочу повернуть время вспять и… нет, не отказываться от предложения Дани попробовать сначала, а не открывать сообщение от Ильи. Дура, знаю, но я была счастливой дурой. А что сейчас? Убиваюсь от тоски и пытаюсь залатать дыру в груди, но, кажется, она только растёт.

Иногда я просыпаюсь среди ночи от собственного всхлипа. Часто ловлю себя на том, что держу телефон в руке, палец зависает над его именем, но нажать не могу… и не должна.

Я злюсь на него, злюсь на себя, на это идиотское «слишком». На то, как легко всё рухнуло. Но тут же мелькает мысль, что, может, я и не была ему нужна. Может, он просто выполнил своё обещание, данное мне в ту ночь в ночном клубе.

Я злюсь, что я вообще думаю об этом, что скучаю, что хочу к нему, чтобы просто без слов обнял. Прижал к себе, и всё стало, как было, пусть хоть на пару секунд.

Но этого не будет, потому что у меня есть гордость. Но бедному сердцу не объяснить, ему плевать на всё, оно хочет биться как прежде.

— Боже, когда это закончится? — стону в голос, прикрывая глаза, и снова закрываюсь в себе, как в скорлупе.

Долго смотрю в потолок, слушая дождь, барабанящий по окну. На прикроватной тумбе покоится ромашковый чай, он, вроде, успокаивает, но мне всё равно не легче.

Внутри как будто огонь полыхает, он выжигает всё, оставляя только пепел и оболочку меня. И самое страшное, что я не знаю, сколько ещё это будет продолжаться. А пройдёт ли вообще?

Шесть лет он был в моём сердце, и с этим можно было жить, потому что я не особо понимала своих чувств. Но после того, как почувствовала всё на себе… Его тёплые объятия, сладкие поцелуи, тихий шёпот… Хватит!

Хватит о нём думать!

Может, стоило не прятаться, а нагрузить себя работой? У меня нет работы, в кафе я не вернусь. Не смогу смотреть на него каждый день, я тогда вообще помру только от того, что он будет рядом, но я не смогу к нему даже прикоснуться.

Зачем он приходил к дому отца? Зачем я ему вообще нужна была, если он и так может иметь любую? Он хотел поговорить, но о чём? И тогда, в моей квартире, он обещал, что не потеряет меня. А в чём смысл?

Почему я не стала с ним говорить? На это как раз у меня есть ответ. Я боялась. И до сих пор боюсь, что его оправдания заставят меня поверить и простить всё. Страшно от того, что иногда я готова забыть всё, лишь бы не чувствовать эту дикую боль.

Мысли прерываются, когда в дверь стучат. Вздрогнув, я на автомате бросаю взгляд на окно, хотя вход на другой стороне. В любом случае, на улице пелена дождя и ничего не видно. Сегодня льёт как из ведра, и я понятия не имею, кому пришло в голову выйти из дома в такую погоду. За эту неделю ко мне никто не заходил, кроме бабы Светы, потому что наши дома разделяет хлипкий забор, и она заметила меня во дворе.

Она хорошая, но доставучая, замучила меня вопросами обо мне, о маме, о её муже и всё в таком духе. Поэтому сейчас я делаю вид, что меня нет дома. Не хочу никого видеть, тем более её, соберёт информацию и разнесёт по всему селу, приукрасив несуществующими фактами.

Стук повторяется очень настойчиво, и, судя по силе, с которой бьют в дверь, либо баба Света таранит её ногами, либо это не она. У меня даже холодок по позвоночнику пробегает, когда я встаю с кровати. Хотя бояться нечего, мы тут все как родня, и в этом месте мне ничего не угрожает.

Подкрадываюсь к двери и снова вздрагиваю от стука. За секунду разозлившись, открываю резко, чтобы посмотреть на того, кто не уважает чужое имущество, и так и застываю.

На пороге стоит Даня. Вся одежда промокла насквозь, ткань липнет к телу, подчёркивая каждую мышцу. С волос капает вода, струйки бегут по вискам и стекают по шее. Его красивое лицо бледнее обычного, губы плотно сжаты, взгляд будто обжигает, но в нём вижу боль. Такую же, как у меня внутри.

Он стоит, словно на него и не льёт, но не делает ни шага. Просто неверяще смотрит на меня, как будто я мираж. Словно сам не верит, что пришёл, что я перед ним.

Первый порыв броситься ему на шею я моментально отгоняю от себя. Шок быстро сменяется злостью. Только не понятно, на что я сейчас злюсь — на то, что он стоит под дождём и может заболеть, или на то, что он мне изменял.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю осипшим голосом и прочищаю горло.

— Я больше не могу, умираю от тоски, Синеглазка, — отвечает, и звучит это так отчаянно, болезненно, что я готова расплакаться. — Пожалуйста, дай мне шанс объяснить, — просит с надеждой в глазах.

Если бы не усилившийся дождь, я отправила бы его вон. Но я не могу оставить человека на улице в такую погоду. Дело только в погоде и ни в чём другом. Ведь так?

Отхожу в сторону, давая понять, что он может пройти.

Дождавшись, когда Даня зайдёт, я закрываю дверь и стараюсь мысленно приказать себе не растекаться лужей перед ним, как те капли с его одежды. Смотрю куда угодно, только не в его глаза, потому что накинусь с объятиями. Я до ломоты в костях соскучилась по нему, внутри как будто всё вывернули наизнанку. Хочется улыбаться как дура, хоть сердце в горле стучит.

Тошнит уже от этих смешанных чувств, я стою вся напряжённая как струна, и пальцы дрожат от злости, от счастья, от всего сразу. Хочется одновременно закричать и заплакать, но я просто молчу, как будто ничего не случилось. Ноги предательски подкашиваются, а дыхание сбивается, и мне стоит огромных усилий не показать, что вся как на иголках.

В голове набатом только одна мысль: «не расплывайся, не показывай, как больно и как радостно», а сама уже почти дышать не могу, потому что вот он, рядом. Нашёл, приехал, весь мокрый, потому что ради меня под холодным дождём стоял. Хотя бы ради этого я могу его выслушать. Знаю, что чуда не будет, и мне не скажут, что всё это было плохим сном.

И паршиво от того, что сама себя не понимаю. Потому что хочу вернуть всё как было, потому что жить без него — всё равно что без воздуха. И как простить, не знаю, или точнее будет «забыть», ведь где-то глубоко внутри я простила, просто не приняла этого ещё.

— Ксюша…

— Тебе надо переодеться, иначе заболеешь, — не даю ему говорить.

Иду в свою комнату и возвращаюсь через две минуты.

— Прости, на твою комплекцию у меня ничего нет, — проговариваю, протягивая ему плюшевый плед. — Ванная там, согрейся, а я чай приготовлю, — добавляю и всё ещё не поднимаю взгляда к его глазам.

Каким-то шестым чувством ощущаю его кивок и спешно разворачиваюсь в сторону кухни. Слышу его тяжёлые шаги, а через минуту до меня доносятся звуки льющейся воды. Дом у нас старенький, стены тонкие, и всего три комнаты, помимо крошечной ванной и кухни: моя, мамина и небольшой зал.

Пока делаю чай, тихо себя ругаю, чтобы перестала дрожать так явно. Но внутри как будто натянутая струна, и любое движение порвёт меня на кусочки. Всё валится из рук, и даже дышать приходится будто по инструкции: вдох, выдох, медленно, без срывов. Почему-то достаю самые лучшие чашки, ищу красивую вазу для печенья, сама угощалась прямо из пакета, а сейчас распинаюсь.

Внутри колотится, откуда вообще эта суета, это же просто чай. Но нет, не просто. Потому что сейчас здесь он, и я чувствую его так, будто между нами нет ни стен, ни дверей, ни времени в разлуке.

Когда Даня заходит на кухню, укутанный в вишнёвый плед, я едва сдерживаю усмешку. Он такой смешной, мокрый, усталый и… до боли родной. Разглядывая его, забываю о собственных установках и теряю всю смелость, едва мои глаза встречаются с его.

Горло сжимает, из головы всё вылетает, внутри что-то щёлкает, и словно оседаю. Все слова, что репетировала про себя, исчезают, и вместе с ними — вся храбрость.

В ответ Даня смотрит спокойно. Но этот взгляд будто срывает с меня всё, что я пыталась на себя надеть: равнодушие, спокойствие, силу; и мне нечем защищаться. Я вдруг понимаю, что стою перед ним вся насквозь, как будто он видит всё.

И мне одновременно хочется броситься в его объятия и исчезнуть, чтобы не видеть, как он смотрит. Потому что в этом взгляде слишком много, слишком больно. И слишком хочется верить, что всё можно вернуть. Потому что от одного его взгляда всё внутри сжимается до боли, и в то же время распускается, как будто я снова дышать учусь.

Опять это «слишком», сколько можно, Ксюша?

— Я присяду? — спрашивает, выдёргивая меня из мыслей, и я только киваю.

Отмираю, разливаю чай по чашкам, едва не ошпаривая себе руки, и плюхаюсь на стул напротив него, неосознанно облегчённо выдыхая. Воцаряется тишина, мне сказать нечего, а Даня либо собирается с мыслями, либо ждёт чего-то от меня. Я обхватываю чашку руками, сжимая её в ладонях, обжигаюсь, но терплю, в надежде, что хоть так успокоюсь и боль поможет отвлечься. Даня же, взявшись за ручку, аккуратно делает глоток и едва заметно поджимает губы, наверняка из-за того, что горячий.

— Несколько лет назад, когда я учился в Лондоне, — прерывает это тягостное молчание, бездумно смотря на вазу с печеньем. — Я познакомился с Аркадием Мартыновым, мажором, который привык что папаша оплатит ему всё и учиться не обязательно.

Мне пока не понятно, о чём он говорит, но перебивать не стану. Пусть рассказывает всё, что хочет, главное, что он здесь, напротив меня, и я могу хоть немного унять боль в сердце.

— Мы в то время все были на одной волне, молодые, всего хочется попробовать, да и какие студенты без вечеринок, — горько усмехается, продолжая смотреть на вазу, словно там все его воспоминания. — Аркаша поначалу не казался таким идиотом, а может, никто не замечал, — едва заметно ведёт плечом, а я вспоминаю парня, с которым мы столкнулись как-то в кафе на набережной, и как спешно мы покинули то заведение после встречи.

— А потом я заметил, как он подсыпает какую-то дрянь девушкам в бокалы. Когда спросил его, какого чёрта он творит, Аркаша рассмеялся, мол, это просто веселье, — Даня делает паузу и сжимает челюсти. — Я с ним разговаривал, что это полная жесть, ведь девушки и так были не против с ним… — замолкает и поднимает взгляд на меня. — Прости, — коротко бросает и снова опускает глаза. — Было бесполезно, он слишком увлёкся, и я его сдал полиции. В итоге покалеченное будущее, депорт и желание отомстить… мне, — на последнем слове откидывается на спинку стула и достаёт из-под пледа тонкую прозрачную полиэтиленовую папку-конверт.

Откуда она там взялась?

— Месть свою он совершил, — смотрит прямо мне в глаза, и я вижу там столько волнения, что дыхание перехватывает. — Я не понимал, что делаю, в буквальном смысле этого слова, Синеглазка, — двумя пальцами толкает папку ко мне. — Ничего не помню, и никогда не вспомню.

Нахмурившись, дрожащей рукой беру файл и пытаюсь фокусировать взгляд на бумаге. Читаю всё внимательно и только сильнее хмурю брови, столько наименований, и все почему-то звучат страшно. Прочитав, я возвращаю взгляд к рядам, где помечено словом «обнаружено», затем к примечанию врача: Комбинация диазепама с этанолом в обнаруженных концентрациях способна вызывать выраженные когнитивные расстройства, психомоторную заторможенность, а также антероградную амнезию — нарушение памяти при сохранении внешней активности.

— Я тебя люблю, Ксюша, и ни за что на свете не стал бы тебе изменять осознанно, — отвлекает от изучения документа. — Это, конечно, меня не оправдывает, но… прости меня, я жить без тебя не могу, — его полный отчаяния голос взрывает во мне что-то, и я начинаю даже не плакать, а рыдать как ребёнок. — Ксюш, — на выдохе произносит и, сорвавшись с места, опускается на пол передо мной, обнимает мои ноги и опускает голову мне на колени. — Прости. Прости. Прости.