Глава 32. С чистого листа… опять

Она не знала, можно ли снова поверить, но точно знала — не переживёт, если не попробует. Потому что он был её болью и её спасением одновременно.

Ксюша

Рыдаю без остановки, закрыв лицо руками, пока Даня, обняв мои колени, шепчет беспрерывно «прости». И как мне быть? Что мне делать в этой ситуации? Этой недели без него хватило с головой, чтобы понять, насколько сильно я его люблю. Было достаточно, чтобы осознать, — без него дышать трудно, сердце не бьётся, мир вокруг стал чёрно-белым.

И он любит. Ведь человек не стоял бы на коленях и не распинался бы так, если чувств нет. Доказательства принёс, что он не виноват, не сам, неосознанно.

Но кто сказал, что они настоящие? Ведь, когда есть деньги, можно купить любые анализы.

Мне хочется верить, потому что я просто не смогу и дальше жить вот так. Когда нет даже желания встать с кровати, не то чтобы сделать что-то ещё.

Я зажмуриваюсь ещё крепче, потому что слёзы не хотят останавливаться. Они текут по щекам и скатываются сквозь пальцы. Даня просто держит меня и ждёт моего вердикта. А я не знаю, что делать. Я люблю его и с ума схожу от того, как он смотрит, как прикасается, как произносит моё имя. Но можно ли верить? Это так страшно, когда хочется броситься в объятия и унять эту агонию, а разум кричит не поддаваться.

В голове крутится вопрос: что, если всё это спектакль? Если все эти бумаги — часть плана состоятельного парня, которому нужно добиться своего? Но зачем? В чём смысл? Он ничего с меня получить не может, потому что у меня ничего нет. Любую девушку пальцем помани, и она упадёт к его ногам. Тогда к чему ему так распинаться, если не из-за любви?

Я убираю ладони со своего лица и всматриваюсь в его, он не прячет взгляда. Выглядит уставшим, подавленным, под покрасневшими глазами тёмные мешки. Он тоже страдал, я вижу и чувствую сердцем.

— Даня… — шепчу я, но он сжимает мои ладони в своих и качает головой, не давая мне договорить.

— Пожалуйста, не говори, что это конец. Я не переживу. Я реально не переживу, слышишь?

Грудь сжимает так сильно, будто меня рвёт изнутри. Я очень хочу поверить, всем сердцем, но мне страшно.

— Я… не могу просто взять и простить, — говорю, позволяя ему держать меня за руки. — Я хочу, но не могу.

— Тогда не прощай. Просто… дай мне шанс всё исправить, — он поднимает голову и смотрит снизу вверх, как ребёнок, оставшийся без мамы. — Просто не уходи, Синеглазка.

И в этот момент мне становится так страшно, как никогда ещё. Потому что я понимаю, если скажу нет, то потеряю нас навсегда. Но если соглашусь, рискую снова умереть от боли, если всё это окажется ложью.

— Давай начнём сначала, с чистого листа, не отказывай, — столько мольбы в голосе, что сердце на куски рвётся.

— Опять с чистого листа, — горько усмехаюсь и шмыгаю носом. — Это какой по счёту лист, Дань?

— Прости, — опускает голову и тяжело вздыхает. — Я задыхаюсь без тебя, не могу ни спать, ни есть, ни… просто жить, — его пронизывающие до костей слова вызывают во мне новый поток слёз.

Потому что он описывает моё состояние, и я понимаю, что ему так же больно, как и мне. И я сдаюсь. Возможно, я пожалею, но мучить себя и дальше сил нет. Вряд ли смогу забыть и довериться ему снова, но попробовать ведь можно, вдруг получится.

— Если ты мне солжёшь, я больше не смогу…

— Не солгу! — перебивает, приподнявшись, и, коснувшись руками моего лица, вытирает дорожки слёз. — Никогда больше не солгу. Не причиню тебе боли, обещаю! — проговаривает и накрывает мои губы своими в лёгком, невесомом поцелуе.

Обвиваю его шею и утопаю в его тёплых и таких родных объятиях. Даня целует везде, где достаёт: губы, щёки, кончик носа, лоб, шея, пока я снова рыдаю. С плеч будто тяжёлый груз спал, в груди начинает расцветать, в животе бабочки порхают.

— Поехали домой, Синеглазка, — шепчет между поцелуями.

— Куда? — сипло спрашиваю, всхлипывая.

— Ко мне, давай жить вместе, — его голос хриплый, но такой любимый, свой. — Не хочу проводить ни одной минуты вдали от тебя, я ужасно соскучился, — прижимается лбом к моему, и я вздрагиваю от того, какой он горячий.

— Дань, тебе плохо? — отстраняюсь и взволнованно смотрю в его лицо.

— Мне хорошо, Ксюш, — широко улыбается, но глаза мутные какие-то. — Очень хорошо, — повторяет и целует.

— Ты весь горишь, Даня, — проговариваю и мысленно вспоминаю, есть ли у нас какие-то жаропонижающие.

— Это от счастья, — улыбается, но я заставляю его подняться на ноги.

— Пошли в комнату, тебе надо прилечь, — произношу и позволяю ему себя обнять.

— Всё в порядке, Синеглазка, — чмокает меня в висок.

Укладываю его в свою постель, накрываю одеялом и собираюсь вернуться на кухню, в поисках аптечки, но Даня ловит мою руку.

— Не уходи, — почти шёпотом.

Он уже отключается, и меня это только сильнее пугает.

— Я скоро вернусь, — отвечаю, и он отпускает, не забыв перед этим поцеловать своими горячими губами мои пальцы.

Спешу на кухню, на ходу вытирая лицо в попытке прийти в себя и не расклеиться. Руки дрожат, тело потряхивает, слишком много чувств, слишком быстро. Сердце бьётся в груди, словно хочет вырваться то ли от страха, то ли от любви, то ли от странного предчувствия. Всё смешалось в кучу.

Открываю шкафчики, вспоминая, где у нас лежит аптечка, но голова не хочет работать. В памяти всплывает, как Даня обрабатывал мою руку, когда обожглась паром на работе. Он всегда был такой внимательный, заботливый, как будто его любовь всегда жила вот в таких мелочах.

Нахожу пластиковую коробку и лихорадочно роюсь в ней, беру градусник, жаропонижающее и выдыхаю с облегчением. Мне страшно, скорая сюда ехать будет час, если не больше, но надеюсь, до этого не дойдёт. Возвращаюсь в комнату, Даня лежит, засунув одну руку под голову, с растрёпанными волосами и полуулыбкой. Но веки тяжёлые, он будто борется со сном, пытается держать глаза открытыми.

— Даня, давай температуру померим, — тихо говорю, опускаясь рядом.

Он послушно кивает, берёт градусник, но его руки предательски дрожат, что доказывает его состояние.

— Всё хорошо, я просто устал… — шепчет, улыбнувшись одним уголком губ.

Пока он меряет, я глажу его по голове, откидывая со лба прядки. Сейчас он будто ребёнок: уставший, выжатый, но всё равно пытается держаться. И только сейчас до меня доходит, насколько он осунулся за эту неделю. Отмечаю, что скулы острее, губы бледнее обычного, на лице колючая щетина.

— Что ты делал всё это время? — спрашиваю, чтобы не дать ему уснуть, пока не узнаем температуру и не дам лекарства.

— Искал тебя, выход, думал, как всё вернуть, и учился жить с чувством вины, — отвечает и, смотря на меня, чуть улыбается.

Градусник пищит, и Даня протягивает его мне, там показывает тридцать восемь и девять

— У тебя жар! — пугаюсь, тянусь к его лбу, убеждаясь, что он горит, как печка.

Тут же прикусываю губу, призывая сердце успокоиться, ничего страшного ведь, всего лишь простуда. Я могу с этим справиться, а завтра утром поедем в город.

— Я в порядке, честно, — он пытается подняться, но его тут же качает.

— Ты не в порядке! — голос срывается. — Лежи! Сейчас выпьешь лекарство и никуда не пойдёшь!

Я говорю твёрдо, даже жёстко, и он даже не спорит, просто кивает, сжимая мою руку.

— Я и не собирался никуда идти, — едва слышно говорит. — Без тебя, — доносится уже мне в спину.

Иду за таблетками и водой, Даня без лишних вопросов выпивает, и, когда я присаживаюсь на кровати рядом, прислонившись к изголовью, он обнимает, утыкается лбом мне в живот и закрывает глаза. А я сижу, гладя его по волосам, и осознаю, насколько сильно боюсь.

Боюсь потерять его. Боюсь, что он слишком вымотан, что организм не выдержал. Боюсь, что, если бы не пустила его в дом, он стоял бы до сих пор под дождём.

Слёзы снова подступают, но я их проглатываю. Не время распускать слюни. Сейчас я должна просто быть рядом. Потому что он мой запрет и моя любовь.

Даня, вцепившись в мою руку, вскоре уснул, хоть и пытался изо всех сил держаться. А я просто легла рядом и наблюдаю за ним, периодически вытирая пот с горячего лба.

— Зачем ты так? — шепчу одними губами. — А если бы я не вышла?

— Стоял бы, пока не открыла, — неожиданно отвечает, и моё лицо вытягивается от удивления.

— Ты не спишь, — констатирую на выдохе. — Тебе надо поспать, Даня.

— Не хочу. Боюсь, что ты уйдёшь, — проговаривает, так и не открыв глаза.

Дурак! Какой же он дурак, куда я уйду от этих чувств? Я тут же задохнусь, сердце остановится, и останусь лишь фантомом, оболочкой себя.

— Не уйду, — произношу вслух, и он открывает усталые глаза.

— Обещай! — требует, чем поражает.

Обещания здесь не я должна давать, но в силу его состояния не стану выделываться. Я ведь уже простила и приняла, согласилась начать с чистого листа и сделать вид, что ничего не было.

— Обещаю, — бросаю, глядя ему в глаза.

— Я тебя люблю, — силится улыбнуться. — И очень хочу поцеловать, но не хочу заразить, — говорит, и я понимаю, как тяжело ему это даётся.

— Поспи, я пока суп приготовлю, — игнорирую его слова, и он с неохотой отпускает мою руку.

Накрываю его одеялом до самого подбородка, чтобы как следует вспотел и вся эта болезнь вышла из него. Выхожу из комнаты, плотно закрыв дверь и встаю посередине кухни. Для супа у меня ничего нет, мама давно здесь не живёт, а я перебивалась сухомяткой эту неделю. Бросаю взгляд в окно, дождь не прекратился, но уже не такой сильный. Долго не думаю, суп нам нужен в любом случае, поэтому одеваюсь, беру зонт и дождевик и выхожу из дома.

В конце концов, в этой деревне огромная ферма, которая делает моего отца богатым. Соответственно, есть и продуктовый со всеми нужными продуктами. Но едва я оказываюсь за воротами, как сталкиваюсь с кем-то в длинном плаще с капюшоном.

— Ксюша, добрый день, — говорит мужчина, открывая мне своё лицо, и я узнаю в нём дедушку Дани.

— Ой, Алексей Борисович, здравствуйте, — здороваюсь в ответ.

— Это Данина машина, чего он к нам не заехал? — кивает на припаркованный у ворот автомобиль.

— Он… — раздумываю, сказать ли мужчине в возрасте, что внук болеет, или не стоит тревожить. — Заболел, — выдыхаю.

Лучше правду, чем старенькие люди будут думать, что их кровиночка не захотела увидеть своих бабушку и дедушку.

— Вот дела, — выдыхает, бросив взгляд на окна моего дома. — А ты-то куда в такую погоду? — смотрит на меня строгим взглядом.

Удивительно, но он не спрашивает, что Даня делает у меня, наверняка в курсе наших отношений, ну или понял сейчас.

— В продуктовый, хочу куриный суп сварить, — признаюсь, скрывать, в принципе, нет смысла.

— Нечего в такой дождь шататься, — говорит, махнув рукой. — Иди домой, а я сгоняю к бабе Наташе, принесу всё нужное.

— Да не утруждайтесь, я быстро…

— Со старшими не спорят, иди в дом, а то сляжешь рядом с ним, — перебивает и подталкивает к калитке. — Я туда и обратно, — добавляет и уже разворачивается.

Вздохнув и чувствуя огромную неловкость, возвращаюсь в дом. Снимаю с себя мокрый дождевик и проверяю Даню. Спит, но тревожно, его заметно потряхивает. Тихонечко выхожу, решив, что, пока суп не готов, пусть поспит. От нечего делать ставлю чайник, и пока он закипает, я смотрю в одну точку на стене. Обдумываю наш разговор и моё решение. Но это уже кажется не таким важным, не именно то, что согласилась начать с начала, а в целом всё. Жизнь такая непредсказуемая, никогда не знаешь, что будет завтра, и надо жить здесь и сейчас.

Чайник свистит, оповещая меня о готовности, убираю его с плиты, и в этот же момент раздаётся стук в дверь. Открываю, а там Алексей Борисович с двумя пакетами в руках.

— Наташа положила вам всего, — комментирует, заметив мои округлённые глаза.

— Проходите, — отхожу в сторону, и мужчина, пройдя внутрь, ставит пакеты на стол. — Курица с нашего курятника. Малина, обязательно сама тоже выпей чаю с ней. Хлеб свежий, только из печки, — принимается доставать, и помещение заполняет запах свежей выпечки. — И там по мелочи, — машет в сторону сумок и осматривается. — Где больной?

— Спит, — отвечаю, указывая на дверь комнаты.

— Хорошо, — кивает мужчина с седыми волосами. — В себя придёт, скажи, чтобы к нам зашёл, бабка соскучилась по внукам.

— Обязательно, — обещаю, улыбаясь.

— Ну всё, я пойду, — бросает и идёт на выход.

— Спасибо вам большое, — говорю, провожая его.

— Да не за что, — произносит и покидает дом.

Я быстро берусь за дело, начиная с супа, и потом достаю остальное из пакетов. Тут столько всего, что нам вдвоём можно месяц тут прожить. У Дани очень дружная и любящая семья, они сплочённые и друг за друга горой. Тоже такую хочу, чтобы любовь была в каждом уголке дома. А ещё много детей, чтобы родня была, когда нас не станет.

Через час я собираюсь пойти в комнату и разбудить больного, но он сам выходит из комнаты. Укутанный в тот же плед, со взъерошенными волосами и сонными глазами.

— Проснулся, — расплываюсь в улыбке.

— Такие ароматы, я не мог не проснуться, — отвечает и, подойдя ко мне, раскрывает объятия, шустро обняв и прижав к своей голой груди, укутав нас обоих пледом.

У нас всё будет хорошо, я уверена. Неважно, какие препятствия на нашем пути, мы вместе всё преодолеем, потому что чувства сильнее всего остального.