Глава 38. Спасение утопающего

В тот момент он понял: семья — это не только кровь, но и те, кто вытаскивает тебя из ада, даже когда ты сам туда шагнул.

Даня

Несколько секунд манипуляций и настраивания плазмы, и, вот, включается видео. Первое, что высвечивается на экране, это два кольца, голуби и сердце из бутонов роз под аккомпанемент какой-то слащавой песни. Выглядит всё это, как какой-то дурацкий прикол, словно этот ролик сделала бабуля, которая добралась до фотошопа.

— Это что за идиотизм? — интересуется господин прокурор, но замолкает, когда на экране сердце из цветов взрывается и картинка меняется.

Сам замираю, перестав понимать хоть что-то, потому что это никакой не предсвадебной ролик, а запись с камеры видеонаблюдения из спальни Леры.

Моя невеста в домашнем халате мечется по комнате и кому-то звонит по громкой связи. Этот кто-то не берёт трубку, из-за чего Лера явно сильно нервничает. Швыряет телефон на кровать, ругается далеко не приличными словами, опускается на край и хватается за голову. Резко поворачивается, когда по комнате разливается мелодия звонка. Лера спешит взять трубку, и я понимаю, что это видеозвонок, так как она выставляет сотовый перед собой.

— Лерочка, — раздаётся голос Аркаши из динамика, и меня передёргивает. — Как дела? — тон этого урода звучит расслабленно, я бы даже сказал лениво.

— Как дела?! — восклицает Лера. — Ты обещал вернуться, свадьба уже на этой неделе, а тебя всё нет, — а вот у девушки он подрагивает.

Отвлекаюсь от экрана и бросаю взгляд на «невесту», она бледная и явно напуганная. И совершенно точно знает, что будет дальше.

— Я стараюсь, но пока не могу выбраться, — всё так же лениво отвечает её собеседник.

— Я не хочу выходить замуж за него, я сделала всё, как ты хотел: изобразила секс с ним для твоей чёртовой мести, рискуя своей репутацией, соврала папе, что ребёнок от него, свадьбу эту организовали, но дальше этого я не готова идти, — в конце Лера уже шмыгает носом.

Я опять поворачиваюсь к ней, испытывая смешанные чувства. Что значит «изобразила»? На том видео игра? У нас ничего не было?

— Не бойся, Лерчик, я не позволю свадьбе случиться, я же люблю тебя и не отдам другому, — проговаривает Аркаша, но в его голосе один сплошной пиз… врёт он, в общем.

— Когда заставил раздеться и попрыгать на братьях Грозных тоже говорил, что любишь, а потом бросил меня, — эта сука уже откровенно ревёт.

— Ну чего ты? Не плачь, это вредно для нашего малыша…

Вот же чёрт! Дайте Оскар этому уроду, такой талант зря пропадает.

— Когда заберёшь меня? — всхлипывает Лера и вытирает рукавом халата щёки.

— Скоро, ты только не переживай, я тебя никому не отдам.

Экран плазмы гаснет, и в гостиной воцаряется оглушающая тишина, которую разбавляют аплодисменты моего брата.

— Браво! — кричит и кланяется перед Лерой. — Браво! — он явно издевается, пока я пытаюсь переварить всё.

— Что за цирк вы здесь устроили? — рявкает Анатолий, сделав шаг к Нику, но брата тут же закрывает собой внушительная фигура отца.

— Ты решил, что бессмертный, сучёныш? — спрашивает прокурора папа, и таким я его ещё не видел.

Кажется, один лишний вдох, и он отгрызёт голову любому.

— Думал, будешь угрожать моему сыну, и тебе всё с рук сойдёт? — папа делает шаг вперёд, встав нос к носу с Анатолием.

— Грозный, ты ведь не думаешь, что меня можно напугать? — усмехается мужчина.

— А я пугать не буду, я не ты, мне проще действовать…

— Ты мне угрожаешь? При свидетелях? — прокурор смеётся, но как-то истерично.

— В одном ты прав, Толя, — наша семейка состоит из отморозков, — шипит отец и скалится.

— Я вас раздавлю, как тараканов…

— Попробуй! — раздаётся громкая усмешка мамы, и мои глаза едва не выкатываются от удивления.

Моя мама? Женщина, которая отчитывала нас за малейшее ругательное слово? Которая вечно твердила, что доброта спасёт мир?

— Вам сил не хватит со мной тягаться, — Анатолий смотрит с вызовом на моего отца.

— А ты проверь, — холодно бросает дядя Дамир и встаёт с дивана, держа за руку свою жену Арину. — Нашу семью трогать нельзя, — добавляет и идёт на выход.

— Иди к Ксюше, — раздаётся над моим ухом. — Копию видео скинул тебе, — говорит Ник, и я поворачиваю голову к нему.

— Как ты это сделал? — задаю вопрос и слышу, как собственный голос охрип.

— Я не сам, ты недооцениваешь нашу семейку Адамсов, — усмехается, но быстро возвращает серьёзность лицу.

— Не понимаю… — бормочу и соображаю, что мозг не хочет работать.

— Даня! — брат сжимает моё плечо. — Тебе нужно к Ксюше…

— Мне нужно время и план, потому что она не простит…

— Нет времени, я уже говорил, — перебивает меня, и что-то в его голосе настораживает. — Она в больнице, в гинекологическом отделении с угрозой выкидыша, — бьёт под дых этой фразой, но я пялюсь на него как баран на новые ворота.

— Что ты… что ты несёшь? — голос подводит, сердце бьётся в горле, лёгкие сжались, не в силах наполниться воздухом.

— Адрес больницы в сообщениях, иди, — разворачивает к двери и толкает. — Мы здесь сами, — добавляет, и сквозь шум в ушах слышу гул голосов.

Выхожу из дома и плетусь к тачке брата в какой-то прострации. Всё это выглядит, как сон, вроде и приятно, но и тревожно. Я, конечно, рад избавиться от Леры, от тяжести на своих плечах, но и страшно за Ксюшу.

— Угроза выкидыша? Она беременна? — говорю в пустоту и как по щелчку прихожу в себя.

Сажусь в тачку, открываю сообщения от Ника и, взглянув на адрес больницы, с визгом шин трогаюсь с места. Я всё исправлю, Синеглазка! Всё сделаю, чтобы ты меня простила!

По дороге в больницу в голове разгорается мозговой штурм, всё клокочет, бурлит, как вода на огне, и он наконец начинает работать как следует. Мысли летят со скоростью света, цепляются друг за друга, рвутся наружу. Чувства и эмоции возвращаются ко мне с удвоенной, нет, с бешеной силой. Я снова дышу полной грудью. Я больше не чувствую себя пустым, выжженным дотла, как мёртвое поле после пожара. Я жив и чист.

Не было измены, всё было подстроено. Чёткий план, холодная месть, не подкопаешься и не докажешь. Мразь Аркаша оказался не просто психом, а гениальным, мать его, режиссёром. Он снял отличное кино, где я главный клоун.

Почему я сам не додумался? Почему не сообразил, что в том состоянии вряд ли вообще смог встать? Почему позволил этому сомнению разъесть меня изнутри?

Но уже не важно. Чёрт с ним, со всем прошлым, теперь значение имеет только то, что я чист перед моей Синеглазкой. И никто больше не встанет между нами. Только бы она простила, только бы услышала. Я признаюсь во всём, без утайки, выложу все факты. И пусть я буду слабаком в её глазах, тем, кто не смог дать отпор Анатолию, но плевать. Я всё скажу, больше никакой лжи и никаких тайн, только правда.

Беременна… Она беременна моим ребёнком… Моим…

Сердце грохает в грудной клетке так, что уши закладывает. Внутри происходит взрыв и всё смешивается: восторг, трепет, страх, счастье. Она носит под сердцем нашего ребёнка. Нашего. Я буду отцом. И это не просто слово, это как вспышка света, как удар молнии в самую душу. Я чувствую это каждой клеткой, кожей, сердцем. Он или она, часть нас, наше продолжение, доказательство истинных чувств.

Когда Лера сказала, что ждёт от меня ребёнка, ничего подобного не испытывал. Да, я был готов принять это, признать его, если бы оказалось, что он действительно мой, я бы не отвернулся. Но радости не было, ни единой искры, ни малейшего отклика внутри. Только глухая тяжесть, тревога и липкое недоверие.

И она действительно врала, я чувствовал это с самого начала. Интуиция, шестое чувство, не знаю, но где-то глубоко чувствовал, что не моё. Может, поэтому с ней во мне и не проснулся этот пресловутый родительский инстинкт, о котором так много говорят.

А сейчас всё иначе. Сейчас я знаю, без сомнений, без страха, что моё. Наше. И я счастлив до боли, до дрожи в пальцах, до спёртого дыхания.

И вдруг обухом по голове — я едва не убил нашего ребёнка. В том, что моя Синеглазка лежит в больнице, виноват я, это факт. Я сделал ей больно, ударил словами так, что сам бы ни за что не простил. И не прощу себе, если что-то с ними случится. Но ведь приговора ещё нет, только угроза, и пока что есть шанс всё исправить.

У больницы паркуюсь далеко не по правилам и бегом несусь ко входу. В регистратуре стоит какая-то бабуля и, встав за ней, нервно жду, когда она получит, что хочет, и отойдёт. Но, судя по всему, у неё плохо со слухом, потому что она по сто раз переспрашивает. Я бешусь, дёргаюсь без остановки, словно ко мне высоковольтные провода прицепили. Минут через пять я не выдерживаю.

— Простите, но мне срочно, — бросаю и совершенно бессовестно занимаю место бабки. — Гордеева Ксения в какой палате? — спрашиваю женщину за стойкой.

— Часы посещения…

— Она беременна моим ребёнком, — прерываю её и строю максимально жалостливую мину, которая не так уж далека от правды. — Пожалуйста, я должен быть рядом, она может потерять его, — добавляю с мольбой, и девушка несколько секунд пялится на меня, затем опускает взгляд в журнал.

— Седьмая палата гинекологического отделения, — проговаривает, и я срываюсь с места.

Она что-то кричит в спину, но я не разбираю слов. Бегаю по коридорам, как дебил, не понимая, в какой стороне это отделение. Зря только хвастался, мозг не начал работать в полную свою силу.

— Простите, где гинекологическое отделение? — торможу какую-то медсестру, впившись в её локоть.

— В правом крыле, вам нужно выйти из здания, — отвечает, хлопая на меня накладными ресницами.

Ругаясь себе под нос, несусь на выход, едва не сбивая пару людей с ног. На улице без ошибок нахожу правое крыло и ускоряю шаг до бега, но торможу в нескольких метрах от входа. Потому что вижу её — мою Ксюшу. Она сидит на лавке в бесформенном сером костюме под чёрной курткой. Кисти рук зажаты между коленями, голова опущена вниз, и весь её вид вызывает во мне странную печаль.

— Ксюша, — выдыхаю осипшим голосом.

Она поднимает растерянный взгляд на меня, и я вижу её глаза, которые словно потеряли всю синеву, став почти серыми. Как небо над головой, предвещающее грозу. Как этот костюм на ней, и как моя жизнь последние две недели.

Ксюша моргает, словно не верит, что я здесь, стою перед ней из плоти и крови. Подхожу ближе, опускаюсь на колени, наплевав на сырость и холод асфальта, и беру её руки в свои.

— Привет, Синеглазка, — говорю и силюсь улыбнуться.

Девушка молчит, по щекам ползут прозрачные дорожки слёз, и только это выдаёт живые эмоции в ней. В остальном она выглядит плохо, от чего моё сердце сжимается в болезненном спазме. Бледная кожа, исхудавшее тело, синяки под глазами и подрагивающие руки, которые я сжимаю в своих.

— Ты как? — тихо спрашиваю и боюсь услышать ответ. — Как ребёнок? — на этом вопросе голос меня подводит.

— Зачем пришёл? У тебя же свадьба? — вместо ответа задаёт вопросы.

— Не будет свадьбы. Меня обманули, жестокая месть Аркаши, и измены не было, Ксюш, — последнее произношу с долей радости. — Слышишь? Я тебе не изменял, невесты у меня никогда не было. Отец Леры грозился сделать с тобой что-нибудь, если я не женюсь на ней, я не мог поступить иначе, боялся за тебя, за родных, твоих и моих, — выкладываю всё как на духу, ведь нет смысла тянуть.

— Ясно, — кивает отрешённо, и это явно не то, чего я ожидал.

— Ксюш… — сильнее сжимаю её руки, подбирая слова, но тут нечего подбирать. — Как ребёнок?

— Нет уже ребёнка, Даня, — её ответ ощущается так, словно меня катком переехали раз сто.

— Мне очень жаль, — бросаю заезженную фразу и сглатываю ком в горле. — Прости! Прости меня, пожалуйста, это только моя вина…

— Твоя, — перебивает, и я захлопываю рот, выдерживая её больной взгляд.

— Прости, я хочу всё исправить, у нас будут ещё дети, много, целый детский сад, — тараторю, как идиот, но мне тоже больно, только я не имею права сейчас закрываться в себе и оплакивать горе. — У нас всё будет, если простишь, дашь нам шанс начать с чистого листа…

— Закончились листы, Даня, — горько усмехается, и её слова очередной удар.

Она имеет право бить, и пусть бьёт, сколько хочет, как хочет, главное, чтобы простила.

— Ксюш, поехали домой, я все расскажу, буду рядом, заботиться, любить…

— Отошёл от неё! — раздаётся на всю округу разъярённый голос, а через пару секунд мне в морду прилетает мощный удар.

От неожиданности заваливаюсь на бок, чувствую тёплую струю крови и на автомате провожу языком по губе, слизывая жидкость с металлическим вкусом.

— Нам надо перестать так встречаться, Егор, — нервно хмыкаю, смотря на новоиспечённого брата Синеглазки.

— Пошёл нахрен отсюда и никогда не приближайся к моей сестре! — рявкает, тыча в меня пальцем.

— Мы сами разберёмся, — бросаю и, встав на ноги, сплёвываю кровь. — Не лезь…

— Я тебя прикончу и сяду, богом клянусь, — шипит мне в лицо. — Держись подальше, пока не убил её, — на этих словах я перевожу взгляд на застывшую Ксюшу.

— Я люблю её и не сдамся, пока она не простит меня…

— Засунь свою чёртову любовь себе же в задницу, мудак! Из-за тебя она чуть не…

— Егор, поехали домой, — влезает Синеглазка, вцепившись в его локоть. — Пожалуйста, — умоляет его, и тот спустя несколько долгих секунд коротко кивает.

Егор отходит на пару шагов, чтобы забрать брошенную спортивную сумку с асфальта. Затем резко возвращается к Ксюше, которая стоит с опущенной головой, обняв себя руками.

— Поехали, — обхватив за плечи, Егор кидает на меня многозначительный взгляд.

— Ксюша! — зову её, но реакции ноль. — Ксюш, выслушай, пожалуйста, — прошу, и она останавливается.

— Оставь меня в покое, Даня, я тебя умоляю, — говорит, и столько мольбы в её глазах, что я буквально читаю в них, что это конец.

Наш конец. Нас больше нет и не будет, и винить я могу только себя.