Глава 1. В СИЗО

Я сижу в кабинете следователя, куда меня доставили прямо из дома, и ничего не понимаю. Меня обвиняют в нанесении тяжких телесных повреждений, повлекших за собой смерть! Как это может быть?!

Разве я могла нанести ему удары по голове? И кому?

Ивану Осташкову! Он сводный брат моего мужа. Прекрасный парень, лучший в мире брат, мой друг, как я могла его убить? Именно Иван заступался за меня, когда у меня возникли конфликты с семьей мужа, помогал мне во всем. Иван хвалил мои картины, помог с работой. Он был мне ближе, чем брат! И он убит.

Дом перерыт, все к верху ногами. У нас искали улики.

Меня забрали, даже не дав попрощаться с детьми.

— Чистосердечное признание смягчает вину, напишите чистосердечное, может свести все к аффекту, срок будет небольшой, у вас трое детей, выйдите быстро по УДО, — бубнит следователь и толкает мне под руку пустой лист с ручкой. Он давит, запугивает, ломает.

А у меня в голове вертится только одна мысль: Ваньки с нами больше нет!

И я могу лишиться детей! Своих троих детей!

Прокручиваю тот вечер в голове и никак не могу понять, когда Ваньку убили. Мы же вот только с ним расстались у крыльца. Я поспешила в сторону остановки, а он…

Что сделал он?

А следователь все бубнит и бубнит про чистосердечное признание.

— Но я не убивала Ивана, — почти кричу я.

— Против вас улики, — не унимается следователь.

— Какие улики? — таращу на него глаза, ничего не понимая.

— Вот, — и он выкладывает фото на стол. — Этот пуховик узнаете?

— Да, он похож на мой пуховик.

— Этот пуховик был изъят из гардероба в вашем коттедже, на нем следы крови Осташкова и ваши потожировые следы. А вот это узнаете?

Я смотрю на фото моих белых варежек с орнаментом.

— Ваша экономка, Кукушкина Георгина Львовна, подтвердила, что эти варежки принадлежат вам, на них кровь Осташкова. А вот видео с камеры слежения на ваших воротах.

И он включает просмотр видео на планшете. Там видно, как выходит Иван, ещё живой и здоровый, идет в сторону кольцевой дороги. А потом выбегаю я.

И тут я вспоминаю этот момент, спешила к такси, машина уже подъехала и ждала у главных ворот на въезде в коттеджный поселок. Иван же должен был уехать на своей машине, она стояла на общей стоянке.

— За углом Ивану проломили череп пятью ударами молотка, — спокойно вещает следователь.

На этом месте мне становится плохо. Он подает мне стакан воды, и пока я держу стакан трясущимися руками, он продолжает дальше экзекуцию, хотя видит, что от его слов мне все хуже и хуже. Руки трясутся, а в голове полный сумбур, вязкая слюна скопилась во рту. Я могу упасть в обморок. От слов следователя, от картинок с уликами веет ужасом, я даже во рту ощущаю вкус крови.

— Мы пересеклись у дороги, — пытаюсь втолковать я следователю. — Он забыл шарф, развернулся и пошёл обратно, а я села в такси и уехала.

— Но камеры не засекли его возвращения, как такое может быть? Значит, он не вернулся, хотел, но вернуться не успел, потому что в этот момент вы его ударили по голове молотком. Потом сели в такси и уехали.

— Но вы же можете у таксиста узнать время, когда я села в такси!

— Узнали, у вас была фора, вы могли успеть нанести пять ударов и бегом запрыгнуть в такси.

— Я не могла убить близкого мне человека.

— Ой, не говорите ерунды, тут вон дочь мать ножом замочила, двенадцать ударов нанесла, тоже слезы лила, что не могла, потом призналась, — следователь настырно сует мне бумагу и ручку.

Но я отказываюсь. Я не убийца.

— Тогда кто убийца? — задает резонный вопрос следователь.

— Действительно, кто?

Дома в этот момент были только отец мужа, мачеха, экономка и я. И не у кого из присутствующих нет мотива для убийства. Сергею Ивановичу далеко наплевать на сына своей второй жены, у них нет не совместного бизнеса, никаких дел. Люсинда — мать Ивана, не будет же в трезвом разуме родная мать убивать своего сына. Ну, экономке это совсем незачем. Остаюсь я.

Только зачем мне убивать Ивана?

— Вот постановление о вашем задержании ознакомитесь, — сует мне под нос бумагу следователь. Потом зачитывает права, а я с ужасом смотрю на документ.

— Но у меня же дети, младшей дочери только девять месяцев, — робко говорю я.

— Вас задержат до суда, суд рассмотрит улики и вынесет решение, — в голосе следователя слышится усталость, ему хочется домой, поэтому он равнодушно сбрасывает с плеч это дело. Ему все равно, что будет со мной и моими детьми.

Меня уводят в СИЗО.

А через неделю ко мне приходит адвокат семьи и приносит документы на развод.

Сначала у меня шок. Я дрожащими руками беру документы в руки и читаю. Строчки прыгают перед глазами, мельтешат черными мухами буквы, страницы слипаются и не хотят перелистываться. Он со мной разводится. Вот так подло, исподтишка, даже не пришёл сам, не посмотрел мне в глаза.

Он быстро побежал в суд и подал заявление. Он ускорил процесс, потому что за неделю никого не разводят, тем более, что у нас трое малолетних детей. А меня даже не вызвали на суд.

Но пугает не развод. Не то, что по решению суда муж выставил меня за порог без единого рубля в кармане. Я понимала, что мой муж меня бросит, он давно мне изменял. Пугала строка в исковом заявлении «определить место жительства детей с отцом».

— Роксолана Юрьевна, в ваших интересах подписать согласие на развод, семья Переверзиных выделит вам отличного адвоката. Он сможет доказать на суде, что вы действовали в состоянии аффекта, вам дадут три года. Отсидите годик и на свободу по условно-досрочному.

Слова адвоката льются, как мед, вот только мёд этот с ложкой дёгтя.

— Мне не нужен адвокат, я не виновна, вам ясно! — ору на него.

— Ох, Роксолана Юрьевна, вы нашу правовую систему не знаете. Она вас пережует и выплюнет, виновны или не виновны, ей по большей части все равно. Доказательства собраны, по ним вас виновной и признают. Вас посадят, но дадут полный срок, так как вы не признали свою вину. Лет восемь, а то и двенадцать, так как у вас первая ходка, то просидите лет так шесть, не меньше. Детей за это время вырастут, и вы их увидите только взрослыми.

— Он же не даст мне видеться с детьми? Ведь так? — смотрю в бегающие глазки адвоката и понимаю, что все в этой ситуации продумано.

Муж не хотел, чтобы я проживала с детьми. Он воспользовался ситуацией с убийством, чтобы лишить меня даже возможности их видеть. А сидя в тюрьме, я ничего не смогу сделать. Даже не смогу подать апелляцию.

Мне надо выйти! Срочно!