Глава 27. Дело движется к развязке (продолжение)

Время идет. Ключица заживает. Наконец, меня выписывают.

Девчонки уже с самого утра дежурят возле моей палаты. Ближе к обеду приходит врач и приносит выписку и дает рекомендации. Мне придется носить ортез до конца месяца, а так же ходить на лечебную гимнастику. У меня больничный. Перед Денисом Олеговичем мне даже неудобно. У него и так персонала не хватает, а тут ещё я ушла на длительный больничный.

Но ровно в час за нами приезжает наш руководитель.

Девчонки грузят в багажник мои котомки. И когда они столько натащили мне вещей. Потом мы устраиваемся на заднем сидении.

— Ну, вертихвостки, уселись? — с ехидством в голосе, беззлобно спрашивает Денис Олегович.

— Поехали, — кричат девчонки, и Денис Олегович выруливает из больничного двора.

Дома нас уже ждет Степанида. Стол накрыт и даже ломится от яств.

— Ну, наконец-то, — она обнимает меня осторожно, как дорогую хрустальную вазу. — Как ты себя чувствуешь?

— Отлично. Очень хочу увидеть детей.

Я отвечаю её, смеюсь с девчонками, даже что-то ем, а сама мыслями уже не здесь. Я не видела детей долгих две недели, даже не представляю, как они там без меня. Особенно переживаю за дочь. Она слишком маленькая. Меня видит редко, быстро забывает, каждый раз смотрит, как на новую тётю. А ещё пугает их няня, что-то есть там от злобной Фрекен Бок. Хотя, скорее, мисс Эндрю из Мэри Поппинс. Уж очень она громогласная и лицом нервным и злым. Детей она не любит, и дети её тоже.

Никита очень холоден к детям. И получается, что дети растут, как сорняки на огороде, никому не нужные и брошенные, хоть и растут в очень богатом семействе. А тут получается так: оденут, накормят и то ладно. Даже в самой бедной семье дети лучше живут. Их хоть кто-то любит. В этой семье они не нужны никому. Отец и раньше был к ним холоден. Теперь я понимаю его мотивы. Деньги. Будь они трижды неладны. Деду с бабкой тем более не нужны. Дед — похотливый самец, как, впрочем, и отец. А Люсинда им не бабушка. Прадед занят своими деньгами, здоровьем и прочими радостями жизни. А я лишена возможности их видеть и жить с ними.

Поэтому, только окончился обед, как я уже звонила в коттедж к Переверзиным. На удивление мне отвечают вполне любезно. Кажется, у Георгины Львовны сегодня хорошее настроение. Она даже предлагает мне выбрать наиболее удобное время, когда дети будут гулять, чтобы прогуляться с ними вместе.

Но я связана по рукам и ногам договором с Всеволодом. Он не отпускает меня никуда одну, и Денис Олегович меня тоже никуда одну не отпустит. Поэтому приходится ждать, когда ко мне подъедет охранник.

И вот все собрались. Денис Олегович везет меня вместе с охранником к Переверзиным.

Лето вошло в свои права. На улице было жарко, хоть солнце уже шло к закату. На дорогах уменьшилось число машин, многие давно уехали из города на курорты и греют на солнышке свои мягкие части. Пыльно. Дождя давно не было, и проезжающие мимо машины поднимают клубы пыли в воздух. Сильно пахнет горячим асфальтом. Глаз радует зелень и цветущие на клумбах цветы.

Мы подъезжаем к шлагбауму, охранник поднимает его перед нашим носом и раскланивается. У меня даже от удивления челюсть падает. Где это видано? Да передо мной в лучшие времена не раскланивались.

Я удивляюсь, но забываю обо всем, когда вижу своих детей, гуляющих на детской площадке. Прошу остановить машину, выпрыгиваю, наплевав на больное плечо и бегу к ним.

— Мама, — чуть не плача бросается ко мне Сема, за ним устремляется старший.

— Мама! — они утыкаются мне в подол, жмутся к ногам. А я рукой пытаюсь их приласкать. Жаль, что рука у меня одна. Дочь удивленно таращит на меня глазенки, но не двигается с места, вцепившись ручонкой в детскую коляску.

— Настёна, беги ко мне, — машу ей рукой, но она не двигается с места.

— Мама, она ходить перестала, — тихо говорит Димка.

— Как? — удивленно смотрю на своего старшего сына.

— Недели две назад перестала ходить, — сын смотрит в пол.

А я иду к няне с Настей. Сажусь перед дочкой и глажу Настену по волосам, а дочь вдруг начинает дико кричать и биться в истерике.

— Что с ней? — строго спрашиваю няню.

— Ничего. Больная у вас дочка просто. И нечего мне тут указывать и поднимать на меня голос, — огрызается няня.

— Вы свободны, я сама погуляю с дочкой и сыновьями, — смотрю в глаза этой злобной и мерзкой бабе. Она уродует детей, дети ей бояться.

— Не вы меня нанимали, не вам мне и указывать, что делать, — огрызается баба.

— Я их мать, гулять с ними буду сама, — пытаюсь поставить на место бабищу.

— Вас лишили материнских прав, вы никто и звать вас никак, — она разворачивается и начинает наступать на меня. Там веса двадцать пудов, я против её, что таракан против тапка. Но мой охранник, быстро сориентировавшись, подскочил к нам и встал перед бабой.

— Гражданочка, попрошу вас удалиться, — охранник не угрожает, говорит с ней вежливо, но та закусила удила.

— А то что? Что ты мне можешь сделать? Тебя вон послали охранять эту сявку, вот возле неё и прыгай! — орет баба.

— Да как вам могут доверять детей? — возмущаюсь я. — Вы мерзкая, неприятная дама.

— Ещё слово скажешь, и я тебе глаза выцарапаю.

— Дамочка, у меня спец средства есть, и я могу их применить в случае, если моей клиентке что-то будет угрожать.

Но как бы не была воинственна эта Фрекен Бок, она делает шаг назад, понимая, что силы не равны. Убегая в коттедж, по дороге плюется проклятиями, что должны опуститься на мою голову. Впервые не понимаю, что у людей в голове делается.

Мы гуляем с детьми час. За этот час мои сыновья рассказывают мне и показывают страшные вещи. На их теле множество синяков, ссадин, в ходу у няни были телесные наказания. Мне становится страшно. Без меня дети живут уже полгода, а семейка Переверзиных уже надломила им психику. На дочь смотреть страшно. Она больше похожа на сломанную куклу.

И я вызываю опеку. Да, там ко всему подходят формально, там тоже работают не самые лучшие тетки, но я не лишена родительских прав, они не имеют права мне не отдать детей.

Когда мы подходим к коттеджу, возле него притормаживает авто службы опеки. В дом мы входим почти вместе. И тут же нас встречает разъяренная Георгина Львовна.

— Ты совсем с дуба рухнула, на хрена службу опеки вызвала? — шипит на меня домоправительница.

— И вам здравствуйте, Георгина Львовна. Где же ваши манеры? — пытаюсь сгладить нахальство и бесцеремонность домоправительницы.

Из службы опеки в этот раз приехали две молоденькие девушки. Они с нескрываемым любопытством смотрят на этот концерт. Где ещё такое увидишь? Они же все больше по неблагополучным семьям ездят, там пьяные драки, запойные алкоголики, грязь. А тут…

Девушки входят в дом и оглядывают каждый угол. Да, в доме Переверзиных все помпезно, боХато, одна консоль, что под зеркалом в коридоре стоит, стоит столько же, сколько одно крыло Боинга.

Но я их позвала не за этим. Поэтому прошу пройти в зал. Я иду с детьми за ними, позади топает мой охранник.

— У нас не принято ходить пополам в обуви! — орет нам вслед Георгина Львовна.

— Ничего страшного, Георгина Львовна, потом попросите, девочки протрут пол, — говорю я.

— Пришла, раскомандовалась! — рычит Георгина Львовна. — Кто тебя просил сюда соваться!

— Не было бы здесь моих детей, я бы в эту дыру никогда бы больше не заглянула, — рычу я.

— Ой, ой, ой! Раскудахталась тут! Да Никитка вновь пальчиком поманил бы, так, теряя тапки, бы помчалась обратно! Вот правильно он с тобой развелся!

Мне уже надоела она. Куда делось её хорошее настроение, что было с утра? Но у меня другого помещения нет. Мы рассаживаемся по диванам, и я начинаю говорить.

Девочки все фиксируют. Потом связываются с начальством. Все понимают, что тут не вам не семья алкоголика. Даже у иных алкоголиков детей отнять трудно. Но ни к какому решению они прийти не могут, только жмутся и хлопают глазами.

— Мы не можем принять решение, но завтра вновь подъедем, если ситуация не изменится, — блеют они.

— Как вы думаете, ситуация может поменяться?

— Ну, тут решение суда…

— Я не лишена прав, это мои дети, они не могут проживать здесь.

И тут на сцену вылетает Георгина Львовна с Фрекен Бок.

— Да что она такое говорит! — орет Георгина Львовна. — Что вы её слушаете! Да Марина Львовна лучший педагог!

— Ваш педагог ставил в угол детей, бил по рукам линейкой и щипал их, — тут уже взрываюсь я.

Готова убить за детей.

— Дети останутся тут, — командует Георгина Львовна.

— За денежки Переверзиных боитесь? Боитесь, что Никитка не сможет получать денежки от деда? Боитесь, что он вас заругает? Ай-я-яй, какая плохая прислуга нынче пошла, даже выполнить приказ своего хозяина не может.

Я, конечно, съязвила, но Георгину Львовну так «накрыло», что она в лице поменялась.

— Ты шавка, знай свое место! Я здесь хозяйкой была и буду в будущем! — её слова привели меня в ступор. Она считает, что здесь хозяйка? Что-то не вяжется. Или я чего-то не понимаю.

Но додумать не успеваю, как на пороге появляется мой муж с Даяной. И Георгина Львовна сразу стихает. Любезно раскланивается и удаляется. Тут уже в ахуе не только я. Девчонки из опеки притихли, сидят, как мыши в норе. Даже мой охранник ничего сказать не может.

Никитос ориентируется быстро. Он распинается в заверениях, что с детьми ничего не случится, что все будет хорошо, он заменит няню. Та сегодня же будет уволена.

И опека уезжает. Они всего лишь чиновники, написали бумажку, которой прикрыли жопку чиновничью, и исчезли с горизонта.

— Я никуда не уйду, а завтра свяжусь со своим адвокатом.

— Можешь делать что угодно, дети останутся со мной.

— Рассчитай няню прямо сейчас! — требую я.

— Да, пожалуйста.

Он действительно вызывает няню к себе в кабинет. Оттуда та выходит заплаканная и с конвертом в руках. На меня зыркает так, что мурашки по спине бегут.

— Кровью умоешься, — шипит она, но уходит.

А я иду в детскую. Мальчишки кидаются ко мне.

— Мама, мама, она действительно ушла? — в их глазах надежда.

— Ушла, мои хорошие, — улыбаюсь я им.

Весь остаток дня провожу в хлопотах. Мне звонит мой доктор, напоминая, что с завтрашнего дня у меня начало тренировок и курс массажа.

Потом звонит Всеволод. И мне приходится рассказать ему все от начала до конца.

— Я сейчас приеду, — сурово бросает он.

Что за странный человек? Ни разу не сказал ласкового слова, только командует и отдает распоряжения.

Вот не надо было ему в этот день приезжать.