Глава 5. Следственный эксперимент

Я вновь на допросе. Все тот же следователь, все та же комната. Но в этот раз все пошло не по плану. Во время допроса дверь распахнулась, и в комнату шагнул он.

За время моего замужества, я его видела только два раза: на нашей свадьбе, на юбилее Люсинды. Всеволод Ремизов. Он приходится родственником Ивану и Люсинде. У нас все так запутано в семье. Столько родственных линий, столько переплетений. И это сеяло ещё больше ненависть между родственниками.

Для Люсинды он сводный брат по отцу, а Ивана он всегда считал племянником и очень любил.

Ремизова боялись все, боялись и уважали. Говорили, что он был большим чиновником в Московской военной прокуратуре. Высокий, широкий в плечах, с массивной фигурой, он вызывал какой-то животный страх в людях. Рубленые черты лица, массивная челюсть, черные глаза, широкий лоб, его внешность не отличается изяществом, она мужественная, жесткая, от такого человека не ждешь сочувствия и доброты. С ужасом думаю, что они вдвоем со следователем начнут меня «прессовать», мне мало не покажется, небо станет с овчинку, сломаюсь. Съеживаюсь на стуле, мне страшно, очень страшно.

Ремизов проходит молча, здоровается за руку со следователем. Тот понимает, кто перед ним и уступает ему свое место. Он достает сигарету, кивает Ремизову и уходит покурить.

Мы остаемся один на один. Глаза в глаза. Его черные смотрят в мои голубые, в его глазах вся глубина ночи, темная вселенная. В моих глазах только тоска.

— Ну, Роксолана, рассказывай, — он давит своей аурой. А я дергаюсь, когда слышу в его устах свое дурацкое имя.

Вот дернул же черт мою мать назвать меня Роксоланой. Теперь я живу и мучаюсь с этим имением. Поэтому чаще представляюсь: Рокси. Терпеть не могу свое имя.

— Мне нечего рассказывать. Я его не убивала, — смотрю из-под густой челки на Ремизова, меня трусит. Пальцы трясутся так, что можно заподозрить у меня болезнь Паркинсона.

— Из-за чего ты ссорилась с ним перед убийством? — он говорит, словно рубит воздух, фразы короткие, резкие, по существу.

— Мы с ним не ссорились. Он убеждал меня бросить мужа, назвал моего мужа тварью, сказал, что он мне изменяет, — стою я на своем.

— А вот у следствия другие сведения, — он бросает фразу и смотрит мне в глаза. Его взгляд буравит душу, выворачивает меня изнутри, такому не соврешь.

— В нашем гадюшнике могут только оболгать. Я с ним не ссорилась, он просто говорил на повышенных тонах, слишком громко. Кто-то из обслуги мог это принять за ссору, — стараюсь говорить убедительно, но голос дрожит, выдавая мой страх.

При слове «гадюшник» по лицу Ремизова пробегает улыбка. Его улыбка, как солнце в ноябре: краешек выглядывает из-за тучек, порадовал лучиком, и тот час же спрятался.

— Откуда убийца мог взять молоток? — он вдруг задает мне не обычный вопрос. Такой вопрос мне следователь не задавал.

— Не знаю, я никогда в подсобные помещения не заходила. Откуда мне знать, где хранятся инструменты? Может, в коморке под лестницей, может в саду.

— Нет, инструменты хранились не в доме. Правильно, откуда тебе знать, ты же не ремонтируешь ничего в доме. Ты молоток в руках держала? — Ремизов постукивает пальцами по столу, ещё больше нервируя меня.

— Н-не-нет…

Я даже пугаюсь немного. Вроде как Ремизов сейчас выступает на стороне моей защиты. И вместе с тем его тон обвиняющий.

— У тебя есть адвокат? — вопрос не в лоб, а в глаз.

— Нет, у меня денег нет, мне сказали, что на суде дадут государственного, — бубню я. — У меня своих сбережений очень мало, а от мужа принять адвоката я отказалась.

— Понятно, проиграешь ты дело, — Ремизов задумчиво кусает губы.

Он встает и уходит. Только слышно, как за дверями он о чем-то говорит со следователем, тот упирается, отнекивается, но через несколько минут соглашается. Ремизов появляется на пороге и говорит мне: Пойдем.

Я пугаюсь до чертиков, но встаю и семеню за ним. А он выходит из комнаты, не останавливаясь, идет по коридору. На КПП о чем-то долго говорит с охраной.

— Сейчас мы поедем на следственный эксперимент, — говорит мне Ремизов, и мне становится до жути страшно, даже не могу объяснить себе почему. Меня везут на обычной машине, один конвоир, без наручников, но не туда, где было совершено преступление.

На переднем сидении сидит следователь, рядом со мной мальчишка, сопровождающий. Едем молча, я только головой верчу по сторонам. С момента, когда меня посадили, прошло больше месяца. На Ваньку напали в феврале. Сейчас конец марта. Скоро наступит апрель. Весна вступила в свои права. Уже тепло, воробьи чирикают, купаются в лужах. Просохли тротуары, а ярко светит солнце. Ещё кое-где лежит снег, но большие кучи раскидывают лопатами дворники. Остатки снега искрятся под лучами солнца и тают.

Привозят меня к бюро судмедэкспертизы.

Только открывается дверь, как в нос ударяет запах химикатов. Шумно работает вытяжка, в коридорах гуляет сквозняк, и аура у этого места тяжелая.

Я стою в коридоре одна. Следователь ушёл куда-то с Ремизовым, и пока их нет, я подпираю стенку. Рядом топчется мальчик конвоир.

Но вот дверь передо мной открывается, и мужчина в белом халате и переднике кивает мне: Проходите.

Молча повинуюсь. Делаю шаг, и мои коленки начинают непроизвольно трястись. Я меня проводят в комнату с металлическими шкафами, здесь шумно, работает вентиляция. Посередине стоят металлические толи столы, толи каталки. Возле одного из шкафов Ремизов разговаривает со следователем. Мужчина в фартуке дергает за ручку шкафа и выкатывает поддон. Это как в печи, когда достаешь противень, вот только это не противень. Это поддон с трупом. А шкаф — это холодильник.

— Подойди ближе, Роксолана, — машет мне Ремизов. — Покажи нам, как ты нанесла удары.

Я делаю шаг в сторону трупа, и в глазах темнеет. У трупа на голове вмятины, кое-где торчат нитки швов и куски кожи с волосами. Кровь смыли, поэтому проломы хорошо видны. Бледная кожа, глаза закрыты, черты лица исказила смерть. Но это он, Иван.

Черные мушки пляшут у меня в глазах, свет меркнет.

— Рокси, Рокси, — зовет меня кто-то издалека.

Вокруг ужасно воняет. И только когда в глазах появляется свет, я понимаю, что упала в обморок, а судмедэксперт сейчас машет у меня под носом ваткой с нашатырем.

Меня поднимают и сажают на стул. Дают в одну руку стакан воды, а в другую суют ватку с нашатырным спиртом. Мои руки трясутся так, что вода выплескивается из стакана, а в голове пустота, только черные мушки скачут перед глазами. Ремизов держит мою руку, помогая мне пить воду. Проходит полчаса, прежде чем я могу хоть что-то произнести.

Меня вновь куда-то ведут. Это комната для улик. Тут тихо, никакого запаха, только столы, микроскопы, и прочие инструменты. Следователь подводит меня к столу, указывая мне на несколько молотков.

— Вот возьмите это в руку и покажите на манекене, как наносила удары.

Я смотрю на голову манекена, и меня выворачивает. Весь завтрак мой на полу. Врач хватает меня и тащит куда-то, мне вновь дают воду с каким-то лекарством. Но ничего не помогает. В моем желудке уже пусто, но меня рвет желчью.

Вижу, как врач разводит руками и пожимает плечами. Меня выводят в коридор. Тут прохладнее и меньше пахнет химией. Моя голова продолжает кружиться, словно я только что сошла с карусели. Ремизов держит меня за руку, и от этого мне становится чуть легче. Тепло его руки перетекает в меня, согревая душу, не давая упасть в пропасть отчаянья. Рядом топчется следователь и охранник.

Вдруг в коридоре начинается движение. По кафельному полу толкают каталку. Колесики скрепят по полу, металл звенит в воздухе, брякает, парень, что везет каталку, шаркает ногами. Эти звуки сливаются в какофонию, потому что я не могу оторвать своего взгляда от того, что лежит на каталке.

— Доктор, принимай жмурика, — орет парнишка лет так девятнадцати. И когда зловещая каталка приближается к нам, я вдруг осознаю, что это не куча. Это труп человека с проломленной головой, а вокруг головы все залито кровью. В моих глазах опять меркнет свет.

Очнулась я на чем-то мягком. В комнате свело, совсем не пахнет, а воздух свеж. Возле меня стоит доктор со стаканом, в нем плещется вода и пахнет валерианой.

— Выпейте, вам полегчает, — улыбается мне доктор.

— Не могу, — сипло отвечаю я. — Меня опять вырвет.

— Вы случаем не беременны? — интересуется доктор.

— Вроде нет, — мне странно отвечать лежа на диване, при этом доктор стоит надо мной. Допрос в состоянии лежа.

— А давайте ка тест сделаем на всякий случай, — настаивает доктор.

Ему удается влить в меня жидкость. Потом он ведет меня в туалет и выдает тест — палочку. Делаю все по инструкции, мне не привыкать, в свои двадцать шесть лет я трижды была беременной. Через минуту тест проверяем. Нет. Нет у меня никакой беременности. Да и вряд ли могло быть. После последних родов муж заглянул ко мне в спальню лишь дважды, да и было это очень давно.

— Вы не переносите вид крови? — интересуется врач.

— Да, боюсь до чёртиков, каждый раз, когда у меня берут кровь, я падаю в обморок, — тихонько киваю головой.

Врач оглядывается на двери, а потом тихо мне говорит: Сообщите об этом вашему адвокату, пусть найдет свидетелей, медперсонал в той же консультации, где вас могли запомнить. Если вы не можете переносить кровь, то вы не могли его убить, даже в состоянии аффекта.

Похоже, это понял и мой следователь, потому что смотрит он на меня разочаровано. Его словно подменили.

— Мы сейчас проведем следственный эксперимент, — говорит он.

— Опять, я не смогу смотреть на мертвое тело, — чуть не рыдаю.

— Нет, эксперимент будет без всяких тел, только муляж головы.

Через полчаса меня ведут в комнату, где стоит муляж головы, на высоком постаменте. Возле стены топчутся мужчина с женщиной. Мне объясняют, что это понятые. К нам присоединяется судмедэксперт и следователь. Последним в комнату заходит Ремизов. Мне объясняют суть и дают в руки молоток. Дают в правую руку, а я по привычке перекладываю в левую.

— Стоп! — командует Ремизов. — Рокси, почему ты переложила молоток в другую руку. Ты левша?

— Я не левша, у меня послеродовая травма, правая рука не поднимается вверх, и ничего тяжелого я в ней держать не могу, — отвечаю ему и вижу, как они переглядываются со следователем.

И все ж меня просят нанести удары. И я, зажмурившись, машу молотком. Только из пяти раз попадаю один и то вскользь.

— Спасибо, — говорит следователь свидетелям. Они фиксируют и оформляют протокол, подписывают его внизу и гуськом уходят. А я остаюсь один на один с Ремизовым. С ним дышать в одной комнате тяжело, но приходится отвечать ему на вопросы.

— Пуховик, что на убийце точно твой?

— У меня два похожих пуховика, один голубой и один серый. Я надела голубой, когда выбежала из дома, а серый остался на вешалке.

— Да, камеры слежения выдают картинку в черно-белом варианте, там не поймешь, какой пуховик цветом.

— Вы мне верите, Всеволод, это не я его не убивала?

— Я верю только фактам. А факты говорят, что ты вряд ли смогла его убить, пичуга, — он смешно обозвал меня маленькой птичкой. — Но решаю не я, а суд. Завтра к тебе придет адвокат.

— У меня нет денег на оплату адвоката, — я опускаю голову, мне очень больно, а еще стыдно. Семь лет замужем за богатым человеком, а в кармане дырка. Выйду отсюда, а у меня даже на проезд денег нет.

— Я оплатил тебе адвоката.

— Зачем вы это для меня делаете? — я удивленно смотрю ему в глаза.

— Я это делаю не для тебя, а для Ваньки. Не хочу, чтобы посадили первого попавшегося человека. Хочу, чтобы нашли настоящего убийцу. Мести хочу. Убийца должен сидеть в тюрьме.

— А если бы я была его убийцей? — испуганно спрашиваю Ремизова.

— Я бы тебя посадил, сгноил бы в тюрьме за Ваньку, и твой щенячий взгляд меня бы не тронул.

В этом весь Ремизов — суровый, жесткий, а временами жестокий мужчина.