Глава 6. Суд

Ремизов мне объяснил, что раз мне было предъявлено обвинение в убийстве, то просто так меня никто не отпустит, будет суд. И только судья может принять решение о моей виновности или невиновности.

И хоть мне очень страшно, зато появилась надежда. Слабая надежда, что меня освободят, что я вновь когда-нибудь смогу увидеть своих детей, обнять и поцеловать.

Суд назначили через три дня. Все эти дни я металась по камере, как загнанный зверь из угла в угол. Минуты складывались в часы, часы в дни, но время тянулось слишком медленно. Перед судом меня разместили в одиночной камере, рядом никого, мне очень одиноко. Я была бы сейчас рада даже бывалой зэчке, если бы могла выговориться.

Каждый день ко мне приходил адвокат, и мы обсуждали с ним некоторые стороны моего дела. И это пока единственное развлечение.

Настал день суда. С утра мне дали время быстро умыться и перекусить. Затем пришли конвоиры и повели в машину. Доехали быстро, практически с комфортом. Я сидела молча, сосредоточившись, прогоняя в голове свои показания.

Возле зала заседания меня встретил только мой адвокат. Мы быстро перебрасываемся с ним парой слов, и меня заводят в зал. Людей почти нет. Семья Переверзиных посодействовала, чтобы процесс не оглашали. Поэтому нет толпы любопытных, газетчиков и репортеров. На последнем ряду в одиночестве сидел Ремизов. Он свеж и бодр в гражданском костюме, сосредоточено окидывает зал внимательным взглядом.

Переверзины сидели во первых рядах. Люсинда с Сергеем Ивановичем с скорбными лицами, она в траурном черном платке, он в темном костюме, чинно, ведь у них траур. Она изредка промокала платочком сухие глаза и держала скорбную мину, бросая в мою сторону злые взгляды. Сергей Иванович старался на меня не смотреть.

Был в зале и отец Ивана. Мужчина потерял единственного сына, он сидел ссутулившись, в руках мял шапку и бросал тоскливые взгляды в мою сторону.

Люсинда попыталась выкрикнуть в мою сторону: Убийца!

Но её быстро заткнули.

Мне было смешно смотреть на этот цирк. Ведь Люсинда в свое время бросила своего сына Ивана и ускакала в светлые и обеспеченные дали, когда сумела соблазнить Сергея Ивановича. Сына растил отец. А она, его мать, не приходила к сыну почти десять лет. Иван вырос и простил мать. Он попытался наладить с ней отношения, но она только фыркала, отталкивая от себя сына. Если бы Иван с Никитой не решили бы создать совместное предприятие, то Люсинда бы его никогда на порог не пустила. И вот теперь она сидит в зале суда и изображает скорбящую мать, заламывает руки и вытирает слезы.

Других действующих лиц трагедии не было. Их должны вызвать по списку по ходу заседания суда.

Меня заводят за ограждение. Объявляют начало процесса.

Свидетелей приглашали в зал по мере надобности. Их было немного.

Пока я сидела в СИЗО, прислуга «топила» меня. Все их показания сводились к тому, что я ссорилась с Иваном и угрожала ему. И все это видели, хотя мы стояли с ним в холле перед гардеробной, и рядом с нами никого не наблюдалось. Оттуда только один выход — в общий зал. В зале в это время никого не было. Но все в доме, оказывается, все видели и слышали.

Стоило на суде произнести волшебные слова об уголовной ответственности за дачу ложных показаний, как все дружно стали отказываться от своих предыдущих показаний. Цирк уехал, клоуны разбежались. И только главная начальница в нашем доме упорно стояла на своем. Она все слышала, она все знает.

Потом выступил эксперт. Сначала были представлены вещественные доказательства: пуховик, варежки и молоток. Вещи мои, забрызганы кровью Вани, все доказала экспертиза. Вот только на пуховике и внутри варежек не только мои пото-жировые следы, но и ещё какого-то неизвестного.

Потом выступал эксперт, который делал вскрытие: количество ударов, сила ударов, угол. Он обрисовал убийцу, и я подходила под этот портрет, если бы не одно но.

Убийца был правша!

Люсинда посмотрела в мою сторону злыми глазками — буравчиками. Георгина Львовна устроилась рядом с ней. На лицах обеих было такое торжество: сейчас эта убийца получит по заслугам, сейчас, сейчас. И тут наступил облом.

Мой адвокат предоставляет официальную бумагу от моего педиатра, а затем от невропатолога, у которого я наблюдалась. А там черным по белому написано, что я не могу поднять руку. А также мои рентгеновские снимки, МРТ, доказывающие это.

— Она убийца! Вы что не видите! — орет со своего места Люсинда. Она сразу поняла, что меня сейчас выпустят из-под стражи. Убийство было подстроено, улики тоже сделали, чтобы оклеветать меня.

— Да! Я видела, как она пошла за ним! — орет Георгина Львовна. — Я видела! Она его убила!

Судья зло стучит молоточком по столу. Через минуту врываются приставы в зал и выводят разбушевавшихся дамочек. Судья объявляет перерыв.

Я сижу за оградой. Ко мне подходит мой адвокат и Ремизов. Охрана делает шаг назад, и мы спокойно общаемся. Пока все идет хорошо.

Потом дают слово мне. И я подробно описываю каждый свой шаг: как вышла из дома с Ваней, сколько шагов прошли, как Ваня решил вернуться, куда я пошла после этого.

Мой адвокат оказался большим умницей. Он поговорил с владельцами других участков и нашел запись с камеры. И камера засекла меня, на этом кусочке видео было зафиксировано время, именно в эти минуты, кто-то убивал Ваньку. Так что это было мое алиби.

После перерыва дают слово моему адвокату. И перед судьей кладут следующие документы: свидетельские показания, что у меня гемофобия(боязнь крови), а с таким диагнозом, человек не может ударить другого молотком пять раз, так же хорошие характеристики с моего училища от моих педагогов, справку о наличии у меня трех несовершеннолетних детей, где младшей только год.

Потом выступает прокурор, и обвинение с меня снимают. Суд выносит решение, что я не виновна.

Что тут происходит. Сергей Иванович бросается резко вперед, нагоняет судью и пытается ухватить того за рукав мантии. Охрана резко срывается с места и бросается наперерез. Происходит драка между моим свекром и охраной. Но Сергея Ивановича быстро скручивают и кладут мордой в пол. На его запястьях защелкиваются наручники. И уже его уводят из зала суда в наручниках.

Я стою в ступоре и смотрю на этот кордебалет, ничего не понимая.

— Не обращай внимание, ему светит за это либо штраф, либо до года в колонии, — усмехается Ремизов, подхватывая меня под руку. — Куда тебя отвезти?

Куда меня отвезти? Хороший вопрос. Есть ли у меня дом? С мужем меня развели, его дом больше не мой. Детей там нет. Куда?

Я делаю несколько шагов и выхожу из здания суда. Свобода. По щекам текут слезы. Судорожно вдыхаю свежий воздух. Дышу глубоко, теперь мне кажется, что за весь месяц ни разу не вдохнула, замерла, умерла, не жила.

Начался апрель с удивительно жаркой погоды, сейчас градусов пятнадцать, а стою на крыльце в зимних сапогах и пуховике. На мне та одежда, в которой меня забрали и маленький пакет со сменным бельем. Вот и все, что у меня было. Меня никто не навещал, никому я была не нужна. Одна в этом чужом для меня мире. Ненужная. Использованная. Чуждая всем. Только дети ещё держат меня на плаву.

Поэтому вопрос Ремизова: «Куда тебя отвезти», ставит меня в тупик, что я могу ответить.

— У меня есть комната в бараке, наверное, туда, — тихо прошу я.

— А вещи твои где? — интересуется Ремизов.

— Н-не-не знаю, — тяну не уверенно, потому что точно не знаю, может уже все выкинули из дома.

— Поехали в коттедж, посмотрим, — Ремизов говорит резко, словно рубит воздух.

— Я вас не сильно задерживаю? — беспокоюсь я.

— Ты? Задерживаешь? — Ремизов с усмешкой смотрит на меня. — Пичуга, если я не поеду с тобой, то тебя на порог дома не пустят.

Он лишь усмехается. Но Ремизов прав. Меня не пустят на порог дома.

Сейчас мне кажется, что все проблемы решены. Но это мне только кажется.

Ещё не понятно, где мне придется жить, не ясно. Что дальше делать с иском против меня? С кем в итоге останутся дети? И удастся ли мне увидеть их до того момента, когда меня вызовут в суд.

Сейчас я возвращаюсь в нулевую точку. Туда, откуда начала свой путь. У меня опять ничего нет. И нет плеча, на которое я бы оперлась.

— У тебя деньги то есть? — спрашивает грозно Ремизов.

— Нет, но я верну вам все потраченные деньги на адвоката, заработаю и верну, — киваю головой, как тот болванчик на заднем стекле авто.

— Я не про это, жить тебе есть на что?

— У меня есть немного денег на зарплатной карточке.

Мне стыдно признаться, что я боялась пользоваться картой, что оформил мне муж. На свои расходы зарабатывала себе сама. На той карте накопилось немного денег. Поэтому на первое время мне должно хватить.

— Жить тебе есть где? Как там условия в твоем бараке?

И тут я вздыхаю. В своей комнатушке в бараке я давно не была, там последнее время протекала крыша, и отсырели стены. Но я оттуда не выписалась. Обещали, что барак снесут, что есть возможность получить квартиру. В тот момент я уже знала, что мой муж меня не любит, что наш брак — это фикция. Поэтому не рискнула комнату продать. Я знала, что рано или поздно муж от меня избавиться.

И вот я стаю на этом рубеже. Ноль. Зеро.

Что дальше?

Мы заезжаем в кафе, где Ремизов меня кормит. Мне неудобно принимать его помощь, но больше никто обо мне не беспокоиться, а в кошельке у меня только мелочь. Живот скручивает от голода и во рту скапливается слюна.

Передо мной кладут меню. Открываю его и удивляюсь ценам. По моим деньгам, я могу позволить тут себе только воду и кусочек хлеба. Поэтому я молча отодвигаю от себя меню.

Он сидит против меня, такой огромный, сильный, мощный. Одним взглядом переломить может. Всеволод забирает у меня меню и кивает официанту. Тот вырастает возле нашего столика, как из-под земли.

— Что будете заказывать?

— Нам давай по салату Цезарь, по бифштексу и вот это? — он показывает что-то парнишке, тот кивает головой и записывает. Пока нам готовят еду, мы сидим друг напротив друга и молчим, я стараюсь смотреть в сторону, с не пересекаясь с ним взглядом.

— У тебя работа есть? — интересуется Ремизов.

— Я работала полдня в школе искусств, но меня не было больше месяца, может быть и уволили, — вздыхаю я. Патовая ситуация.

— Тебе сейчас надо найти работу, постоянную, иначе суд тебе не выиграть и детей у тебя заберут.

— Они не смогут, нельзя отбирать детей у матери, — возмущаюсь, но внутри понимаю, что для таких, как мои родственники, закон не писан.

— Как тебя угораздило выйти замуж за Никитку, мужик то он отстойный, — качает головой Ремизов. — Говно, а не мужик.

— Я осталась одна, совсем одна, — я отворачиваюсь к окну, чтобы Ремизов не видел моих слез.

Да, в тот момент я была одна во всем мире, не нужная никому. Девочка, которая осталось без поддержки, без денег. Я боялась, мне было страшно.

И рука, протянутая молодым человеком, показалась мне той опорой, которой мне не хватало. Кто же знал в тот момент, что я всего лишь винтик в хитрых манипуляциях и интригах этого человека. Кто бы знал, что через восемь лет он просто вышвырнет меня из дома, как выбрасывают ненужный хлам или отработанный материал.

Вот только он не учёл, что я могу подняться вновь. И не факт, что в этом деле я буду проигравшей стороной.