Глава 8. «Родственники»

Меня от слов Ремизова передергивает.

Пока служба охраны ищет номер машины в списках, Ремизов продолжает рассуждать.

— Конечно, самый подходящий кандидат на роль убийцы — твой муж, но у него железное алиби, он вошёл в подъезд дома своей любовницы за десять минут до убийства. У него просто не было времени доехать до коттеджного поселка и убить Ивана.

Меня передергивает от его слов о любовницы Никиты. Да, жена узнает об этом всегда последней. Я узнала за несколько месяцев до убийства Ивана, но уверена, что все началось гораздо раньше, сразу после вторых родов. Я увидела их целующимися в фойе второго этажа, а потом это стало обыденностью. Мой муж стал лапал свою помощницу Даяну, лезть рукой под юбку, мацать за титьки у всех на глазах, не скрывал, что она его любовница. Было просто противно. Но на мое замечание лишь громко ржал и указывал мне на место, дескать это его мужское дело с кем спать, а мое дело рожать и воспитывать детей. Вот тогда он и предупредил меня, что лучше не дергаться, так как лишусь детей.

Нас пропускают, и мы едем дальше. Участок, где стоят два дома семейства Переверзиных, самый дальний. Пока едем, успеваю себя накрутить.

Возле ворот тормозим. Ремизов выходит из машины первым, открывает мне дверку и помогает выбраться. Мое сердце начинает судорожно биться, когда я вижу родные окна. Там, на первом этаже, комнаты моих детей, рядом моя спальня. Муж спал отдельно, говорил, что так удобнее, оказалось, что в его спальне ночевала Даяна.

От ворот до дверей несколько шагов, но мои ноги становятся такими тяжелыми, что я с трудом двигаюсь, рука не поднимается. Поэтому Ремизов звонит в двери. И нам открывают.

— О! Явилась! Не запылилась! — орет с порога Люсинда. — Сучка! Арестантка!

Колотое ботоксом и перекроенное хирургами лицо Люсинды не выражает тех эмоций, которые она выражает словесно, да в глазах полыхает пламя ненависти. Это вызывает когнитивный диссонанс. Она похожа на куклу, которая одета на руку, и кто-то другой сейчас ей за ниточки, управляет и говорит обидные слова.

— Людмила Ивановна, не надо бросаться пустыми обвинениями, Роксолана Юрьевна оправдана, все обвинения с нее сняты, — резко обрывает противную, визгливую тетку Ремизов.

— А ты за неё чего впрягся? Она же Ваньку убила, — Люсинда пробует сыграть на родственных чувствах и чувствах матери, убитой горем потери, она вытирает платочком сухие глаза. Вот только спектакль проходит мимо зрителей.

— Рокси сейчас пройдет в дом и соберет свои вещи, — продолжает дальше Всеволод. — Потом мы уедем.

— Тут нет её вещей, на помойку все отправили, — визгливо орет Люсинда. — Из-за этой шлюхи нам платить придется по триста тысяч.

— Во-первых, Рокси не шлюха, она была замужем за Никитой и воспитывала троих детей, — отшивает Люсинду Всеволод. — Во вторых, назначенный вам штраф вы получили заслуженно, так как кричали с места во время суда, это неуважение к суду, скажи спасибо, что не впаяли реальный срок. Дурой не надо было быть.

Всеволод говорит резко, в его словах столько стали, что слова превращаются в лезвия и режут насмерть.

— Ох! Это я-то дура! — взвизгнула Люсинда. — Я старалась для своего мальчика! Я хотела, чтобы осудил убийцу!

— Ты этого мальчика в детстве кинула отцу, годами к нему не приезжала, не видела, как он растет, ни копейки денег отцу его не дала, — Ремизов так и пышет гневом. — А тут вдруг исстрадалась вся, страдалица моя!

— Я! Я! Я была ему матерью, пусть и на расстоянии…

На её крики из кухни уже летела Георгина Львовна со стаканом воды в одной руке и с сердечными каплями в другой. Она подлетела к своей хозяйке и сунула той в руки стакан. Накапала капель. И помогла выпить. Люсинду трясло, стакан бился о зубы, вода пролилась на блузку. Но все это было так наиграно, что Ремизов поморщился.

— Я найду убийцу Ивана, — обещает Ремизов. — Убийца был в это момент в этом доме! И когда я найду его, то он у меня получит максимальный срок.

Люсинда и Георгина Львовна бледнеют и непроизвольно хватаются за сердце.

— Ты хочешь сказать, что убийца кто-то из нас? — я уставилась на Люсинду и в один момент поняла, что она знает, кто убил Ивана. По-моему, это понял и Ремизов. А на лице Люсинды промелькнул страх. Если эту эмоцию можно посчитать страхом, но что-то там точно было.

— Всеволод, ты не разбрасывайся такими обвинениями, — возмутилась Люсинда. — Тут и так все было понятно, это она.

И Люсинда ткнула в меня пальцем, рядом стояла Георгина Львовна, их глаза на миг вспыхивает праведный гнев, вот только это декорации, чтобы скрыть страх. Ваньку я не убивала.

— Рокси, иди, собирай вещи, — и Ремизов подтолкнул меня в спину.

Я мухой прошмыгнула мимо Люсинды, прошла коридором и зашла в свою комнату.

В моей комнате явно кто-то рылся. И это было уже после обыска. Блузки и юбки лежали кучами, носки перемешены с нижним бельем, платье и куртки запихнули в нижнюю секцию, от чего они измялись.

Достаю чемоданы и начинают аккуратно укладывать свои вещи. Многое из этого не беру. Зачем мне вечерние платья? Куда мне в них ходить? Туфли на шпильке и парадно выходные ботильоны тоже не беру. С собой забираю кроссовки и пар балеток. Снимаю одежду и иду в душ. Надо смыть с себя грязь и запах СИЗО.

А когда выхожу из ванной в халате и с полотенцем на голове, подскакиваю от ужаса, потому что в моей комнате сидит мой свёкор.

— Добрый вечер, Рокси! — тихим голосом говорит он, а у меня от этого мурашки бегут по всему телу. — Я бы хотел с тобой поговорить.

— О чем нам с вами говорить? — испуганно спрашиваю я, пытаясь запахнуть плотнее на груди халат.

— Ты же понимаешь, что Никитка с тобой развелся? — свёкор облизывает губы тонким языком. — Ты больше сюда не вернешься, а денег он тебе не выделил. Ты осталась без средств.

— Поняла, — выдавливаю я.

— Я хотел сделать тебе очень выгодное предложение, — свекор осматривает меня с головы до пят сальным взглядом, причмокивая и облизываясь.

— К-ка-какое? — я даже словами давлюсь.

— Ты становишься моей любовницей, я снимаю тебе квартиру, обеспечиваю, а ты удовлетворяешь меня раз или два в недельку, — и он показывает пошленько, как я должна его удовлетворять.

— А не пошли бы вы, Сергей Иванович, — вырывается у меня, хотя я за все годы замужества плохого слова родителям Никиты не сказала. — Сами себя удовлетворяете, куклу резиновую себе купите для удовлетворения.

— Ой, ой, ой, посмотрю я, как ты запоешь, когда с голодухи палец сосать будешь, — оскалился Сергей Иванович.

— Уж лучше с голодухи сдохнуть, чем *уй сосать у свекра, — жгу просто, обидно и больно, он видимо решил, что может опустить меня до уровня содержанки и проститутки.

— Будешь сосать, как миленькая, — скалится свекор. — И не вздумай к Никитке с Даянкой сунуться, про детей тоже забудь, ты их никогда не увидишь. А захочешь увидеть…добро пожаловать!

Тут он двусмысленно улыбается, показывая на свою промежность, давая понять, что «добро пожаловать» будет, только после отработки обязательной программы.

И вновь смеется, хохочет, как гиена. Его толстые щеки трясутся, пивное брюхо ходит ходуном.

— Выйдите из моей комнаты, — командую я.

— Это не твоя комнаты, это не твой дом, так что пошла на*уй…отсюда.

Внезапно начинает орать свекор. Даже шей у него побагровела, толстые щеки начинают трястись сильнее, как желе, вызывая у меня чувство отвращения. Мой муж точная копия свекра, и сейчас я вижу Никитоса в старости: мерзкий, жирный, противный старикашка, с развратным характером, склочным и злобным.

— Что тут происходит, — в комнату врывается Ремизов, и Сергей Иванович вмиг ретируется, трус, просто трус. С лица исчезает похотливое выражение, теперь на его морде написана всеми красками доброта и сердечность.

— Мы просто поговорили, как семья, — воркует он милым голосом. — Правда, ведь, Рокси?

Свекор изображает заботу, но Ремизов вдруг хватает его за ворот домашнего пиджака.

— Будешь ей угрожать, я дам отмашку прокуратуре, и те поднимут твои старые дела, срок по ним ещё не прошел, — и Сергей Иванович бледнеет, зеленеет. — Ты меня, надеюсь, понял?

Тот только трясет головой. И получив пинок под зад, быстро исчезает за дверями.

— Ты собралась? — Ремизов смотрит на меня.

— Да, почти, сейчас оденусь и все.

Он выходит, а я судорожно натягиваю нижнее белье, опасаясь, что свекор может вломиться в мою комнату, пока Ремизова нет.

Из комнаты выхожу в курточке и кроссовках, с двумя чемоданами. По дороге заглядываю в детские. Но там пусто. На душе становится нехорошо. Он не просто увез моих детей. Он увез их надолго. На полках почти нет игрушек, стоят одинокие книжки, пустой шкаф навивает тоску. Ужасные мысли лезут в голову: А вдруг я их никогда не увижу?

От этой мысли становится страшно. Лучше так не думать.

Сажусь на пуфик. Так хочется вдохнуть тот воздух, которым дышали мои дети, вновь почувствовать их запах. Детские макушки всегда пахнут по-разному. По щеке течет непрошеная слеза.

И вдруг я вижу под столом забытую розовую свинку, которую так любила моя дочка. Подбираю её и утыкаюсь носом в её плюшевый бок. От неё пахнет моей девочкой, моей маленькой дочечкой.

Вздыхаю и делаю шаг в неизвестность.

Где-то в Китае

Никита сидел напротив пожилого китайца и нервничал, так нервничал, что по его вискам тек пот. Это был уже шестой инвестор за полтора месяца, а воз и ныне там.

И ведь все было рассчитано: презентация игры, возможность дальнейшего развития игрового пространства, маркетинг. Но игровое пространство и его возможности китайцам не заходило. Они лишь кланялись и улыбались, но не говорили «нет» или «да».

Этот китаец ни чем не отличался от остальных. Сидел прямо, смотрел в глаза, внимательно выслушивал, делал заинтересованное лицо. А дальше пустота. Никита уже понимал, что и здесь ему «обломиться».

Но китаец сломал его стереотип.

Все парадигмы рухнули, когда тот открыл рот.

— Вы сделали очень хорошую презентацию, господин Переверзин, — на чистом русском ответил ему китаец, он махнул рукой, отпуская переводчика, дальнейший разговор был не для его ушей. — Нам нравится ваше концепция, но есть одно «но», на нашем рынке много подобного продукта, и вы ваше предложение не уникально.

— Я так понимаю, что есть что-то, что вас заинтересовало, — осторожно спросил Никита.

— Есть, этот продукт разрабатывал ваш сотрудник, некто Осташков Иван. Это симуляция. Продайте нам этот продукт, мы готовы вам заплатить очень, очень большие деньги за него.

Никита подвис. Он не знал, что Иван работал над какой-то игровой концепцией ещё. Он никогда об этом с ним не говорил.

— Хорошо, я подумаю над вашим предложением, — заверил китайца Никита.

Они попрощались, китаец ушёл.

А Никитка схватил стакан со стола и запустил им в стену.

— Аааааааа, — заорал он. — Су-ка! Бля…!

В бешенстве он ударил в грудь одного из своих охранников и схватился за кисть. Больно! Очень больно! Железная что ли она!

Ему было хреново, очень хреново.

— Бля…! — орал он куда-то в небеса, потому что Иван Осташков был мертв, и то, что он делал, ушло в небытие.

Никитос схватил телефон и набрал мачеху.

— Люсинда, у Ивана на квартире обыск был? — без всякого приветствия спросил он.

— Никитка, как я рада, что ты позвонил! — защебетала Люсинда. — Как вы там отдыхаете?

— Не еби мне мозги, ответь на вопрос, — рявкнул Никитос.

— Б-был, — Люсинда замолчала.

— Что у него забрали из комнаты?

— Компьютер, все эти ваши флешки…

— Потребуй, чтобы все вернули, срочно, смотри, чтобы жесткий диск в компа остался на месте.

— Жесткий что? — Люсинда зависла.

— Бля…возьми у меня программиста из офиса, пусть съездит тс тобой и заберет все вещдоки! — рявкнул Никитос и бросил телефон.