Глава 48. Полина

И если мир рушится — они рушатся вместе. Не потому что слабы. А потому что выбрали друг друга.

Когда в следующий раз просыпаюсь, в палате темно. А звуки датчиков отчего-то напоминают какие-то щелчки. Будто пистолет перезаряжают. То ли я до конца не проснулась, то ли фантазию с реальностью путаю. Но когда в следующий раз слышу этот же звук, вскрикиваю в ужасе, вскакиваю и принимаю положение сидя.

Руки перед собой выставляю, будто выйдет защититься от нападающего. Будто есть шанс спастись от пистолета руками.

Но в полном бреду и страхе за собственную жизнь мозги автоматически перестают функционировать. И в тело идет на инстинкты.

Да и какой инстинкт может быть у жертвы, которая не понимает, где она. Кто рядом. И что, в конце концов, тут происходит.

Это так, чисто произволка и иллюзия защиты. В реальности я просто вскрикиваю. Нет, кричу в ужасе. Свой собственный голос не узнаю.

— Кто вы? Не трогайте меня! Не смейте! Не стреляйте!

За секунду я слышу ещё звук в стороне и быстрые шаги в мою сторону. А потом руки, которые касаются моих плеч. И нет, меня не бьют, а обнимают.

— Ты чего, ракушка? Это я, — слышу его тихий голос и захожусь в истерике. Я не знаю, что сподвигло этому. То ли старые триггеры, то ли просто зажатые в тиски до этого эмоции... Но меня так разрывает от боли, обиды и той самой любви, которая то душит меня, то по тёмному лабиринту ведёт. Я вжимаюсь в грудь Дани и плачу. Плачу. Плачу.

А он не отстраняет. Прижимает к себе теснее и гладит меня по спине и будто не дышит в то же самое время. Хотя я чувствую, как его грудь то поднимается, то опускается в процессе дыхания. А значит, мои чувства притуплены. И я полностью дезориентирована. Но даже через полную истерику я чувствую его напряжённые плечи. Почему он сидит тут в темноте? Что-то случилось?

Что-то случилось. Да. Ведь иначе Даня бы не сидел в темноте. Он ведь не прячется? Нет. Что за бред? От кого ему прятаться? Не от меня же. Да и вообще ночь на дворе. Почему не спит? Мог бы домой поехать. Ну в крайнем случае в палате соседней поспать. Когда ты Даниил Ахматов, перед тобой все двери открыты. Я это отлично помню.

Интуитивно отодвигаюсь, но он не даёт. Так же крепко держит, будто сам боится, что я исчезну. Ну куда уже я исчезну от него? Теперь никуда. Разве что силой оторвут. Прямо с корнями. Ведь только так нас с Даниилом можно разлучить. Два года разлуки доказали, что настоящую любовь можно только с корнем вырывать. До малейшей частицы. Потому что, если хоть каплю оставить, заново прорастёт. Расцветёт. И окрепнет.

— Дань, — тихо зову его. В комнате полный мрак. Ну кроме красных и зелёных кнопок, которые периодично мигают на каком-то мониторе. Но даже они не дают мне разглядеть его лицо, когда он всё-таки меня отодвигает. — Что-то случилось? — шепчу я и закусываю нижнюю губу до крови, но металлический привкус не чувствую.

Мне страшно спросить о том, что было, пока я спала. А вдруг он всё знает? Нет, знал бы — сказал. Чего ему молчать о таком? Тем более ему нужны доказательства. Мои слова хотя бы для подтверждения. Значит, дело не в этом. А в чём тогда?

— С чего ты взяла? — его пальцы касаются моего лица. Проходят по линии скул, подбородка, а я на автомате прикрываю глаза от удовольствия. И не отталкивает меня загрубевшая кожа на пальцах. Вряд ли сейчас хоть что-то может меня оттолкнуть от него.

Я сплю. Вот в чём причина. Сон во сне. Потому что наяву Даня до сих пор меня всё так же ненавидит, и это так больно, что в груди снова начинает ныть сердце. Картинки столкновения в подвале. Его взгляд полон ненависти и дикой боли. А сейчас в нём нежность. Конечно это сон.

— Я не хочу просыпаться, — теперь касаюсь его лица. Кожа нежная, как раньше. Нет той самой бороды, которой я ужаснулась при первом моём пробуждении. А значит, это действительно сон. Но какой же он приятный.

— Почему не хочешь? — хрипловато спрашивает. Будто и ему приносит сейчас боль что-то.

— Потому что тут ты меня любишь, а там... Там ненавидишь. Я не хочу этого. Не могу видеть тебя таким. Понимаешь? — снова плачу, но продолжаю говорить. Тут можно сказать всё. Хотя бы для себя. Выговориться наконец-то. Потому что нести такой груз одной невыносимо. Он настолько тяжёлый, что ломает кости рук и ног, но я всё равно упрямо продолжаю тянуть. Потому что если оставлю груз, то все эти пытки, мучения, слёзы — всё это было напрасно. Два года я страдала напрасно. А я так не считаю. Потому что это ожидание стоило того, потому что он смог найти. Несмотря ни на что.

— А почему я ненавижу тебя? — тихо, взволнованно, отчаянно спрашивает.

— Потому что думаешь, что я тебя предала. А я не предавала. Дань, я так тебя люблю... — интересно, сколько слёз может вылиться из человека? Пусть и во сне. Потому что из меня уже, кажется, весь запас воды сошёл. — Ты не веришь мне, но меня ведь правда подставили.

— Кто? Ты же знаешь, ракушка, кто это сделал, — снова его руки гладят мою спину и прижимают к себе. Будто убаюкивают. Но я не хочу уснуть. Хочу говорить. Долго. Много. Желательно часами, как раньше. Когда занимались любовью, а потом говорили. А потом снова занимались любовью. Пусть хоть во сне я могу быть с ним рядом и говорить. Ведь тут он такой же, как прежде. Мой Ахмат.

— Знаю, — делаю глубокий вдох и выдох. — Но я боюсь.

— Не бойся. Я защищу тебя. Никто больше не посмеет тебя обидеть.

— Ты не понимаешь, Дань. Я боюсь, что ты не поверишь. Потому что это больно...

— Скажи, прошу тебя, скажи уже это, — давит и требует он. Но делает это так мягко, что мне и сопротивляться не хочется.

— Ну, Дань...

— Поль, родная, просто скажи, кто это.

— Это... — мнусь. — Это... Это твой отец, — наконец-то говорю и снова плачу. Даня ничего сначала не отвечает. Продолжает гладить мою спину. А потом помогает лечь на кровать снова и на краешке ложится сам. Представляю, как смешно он выглядит. Потому что даже третья часть его тела не помещается. Но ему это не мешает. Он трогает мои волосы, накручивает пряди на пальцы, тем самым убаюкивая меня. А ещё он раз за разом шепчет, что любит меня. Нас. И никому больше в обиду не даст.

Я хочу спросить, почему нас? Кто это мы? Но мне так нравится слушать его голос. Нравится быть в его объятиях. Нравится дышать им. И я не хочу прогонять этот сон. Хочу, чтобы он был рядом столько, сколько это возможно. Потому что когда проснусь, реальность будет куда суровее и печальнее. А тут хорошо...

— Поспи, моя хорошая. Поспи. Я всё решу. Отдыхай.

— Я люблю тебя, — почти шепчу, потому что меня накрывает сном. Морфей утягивает за собой.

— И я тебя. Больше жизни люблю, — последнее, что слышу, прежде чем отключаюсь.