17

Борис

В этот самый момент она как никогда напоминала мне Эдуарда, с той лишь разницей, что черты её лица были смягчены женственностью. В остальном же… Тот же вызов в тёмных глазах, те же точёные высокие скулы. Даже губы она поджимала так же, как её отец. Она действительно выросла. Только я всё ещё хорошо помнил, как увидел её впервые лежащей в отдельной палате неонатологического отделения частной клиники. В тот день, глядя на неё, опутанную множеством трубочек, я представить себе не мог, что спустя почти девятнадцать лет она будет стоять вот так напротив меня и ждать. Ждать, чёрт возьми, ответы на вопросы, задавать которые ей, возможно, действительно не стоило.

— По большому счёту, — я взял её за руку и повёл к ступенькам, — то, что сейчас происходит в Грате и убийство твоих родителей — звенья одной цепи.

Сути она не уловила, но вряд ли стоило её за это винить. Повзрослевшая, она всё ещё была всего лишь девчонкой. Я помнил себя в восемнадцать — море амбиций и максимализма при совершенном незнании того, как этим пользоваться. Возраст, когда кажется, что ты можешь всё в то время, когда это совсем не так.

— Я не понимаю тебя, — мы сошли со ступеней.

Я хмыкнул. В свои восемнадцать я, вероятно, не сумел бы признаться в этом. Потому что, чтобы признаться в собственном незнании или неумении, нужна определённая смелость и мудрость.

— Как тебе известно, отец твой был видным политиком, — продолжил, ведя её в сад, в тень деревьев, где и сам любил прогуливаться, когда представлялась такая возможность. — Он хотел изменить многое. Вероятно, на тот момент даже больше, чем следовало бы.

— Всё равно не понимаю, — качнула она головой, и солнце заиграло в её густых тёмных волосах.

— Эдуард занимался разработкой законопроекта об ужесточении мер контроля и наказания за вовлечение несовершеннолетних в сферу оказания интимных услуг. Проще говоря, девочка, твой отец хотел пересажать торговцев детством. А ты сама должна понимать, какие это деньги. Это грязный бизнес. Грязный и очень прибыльный.

Она шла рядом молча. Слушала меня, не перебивая, как будто в момент этот её собственные мысли тесно переплетались с моими словами, и она не спешила переходить к самой сути, боясь упустить нечто важное, скрытое между слов. При всей её импульсивности, это всегда было её отличительной чертой — умение слушать тогда, когда это действительно имеет значимость. Нередко воспитательницы из пансионата жаловались мне на то, что она недостаточно усидчива, порой даже легкомысленна в отношении к занятиям. Но я всегда замечал, как, стоило нам заговорить о том, что было ей интересно, она становилась до предела собранной.

— Мой дядя, как понимаю, находился по ту сторону баррикад? — наконец спросила она.

Мы оказались в тенистой прохладе растущих на территории сосен, и нас окружил запах нагретой солнцем хвои. Под ноги мне попалась старая шишка, хруст ветки прозвучал одновременно с начавшей счёт чьей-то жизни кукушки. Ненадолго я задумался над её вопросом.

— Можно сказать и так, — всё-таки проговорил я. — Если кто-то и может сказать тебе это наверняка, то только твоя сестра и её муж. Мне известно только, что у него были серьёзные финансовые трудности. Но в том, что в грязных делах Константин Белецкий тоже был замешан, сомнений у меня нет, — я презрительно поморщился, вспоминая старшего из братьев.

При том, что изначально он имел всё то же, что и его брат, он выбрал другой путь, приведший его в конечном итоге туда, где ему было самое место — на дальний участок кладбища. О том, чтобы похоронить ублюдка рядом с родителями, старшая дочь Белецких не то что не думала, а… Губы мои дрогнули в мрачной усмешке.

— Я поверить не могу, — Ева остановилась. Убрала за ухо прядь волос, нервно отдёрнула руку. — Борис… — ладонь её дёрнулась. На мгновение она прикрыла глаза, мотнула головой и втянула воздух сквозь сжатые зубы. Когда она посмотрела на меня, взгляд её уже не был наполнен вызовом. Скорее тихой ненавистью, яростью и чем-то болезненным. — Это всё так… — снова качнула головой. — Но как я оказалась у тебя? — невесёлая усмешка. — Если ты, как говоришь, ценил знакомство с моим отцом, то…

Не договорив, она умолкла в ожидании продолжения. На стволе за её спиной выступила капля смолы, и я задержался на ней взглядом, мысленно переносясь в прошлое, кажущееся до этого дня практически стёртым. Практически. Потому что, стоило мне заглянуть внутрь себя, оно предстало передо мной, пусть даже довольно поблёкшее, но всё ещё достаточно чёткое, чтобы перенестись в него. Известие об убийстве видного политика и его жены в собственном доме мгновенно попало во все заголовки СМИ. Ворвавшийся в мой кабинет брат, по большому счёту, тогда ещё совсем мальчишка, бросил на стол передо мной газету и выматерился сквозь зубы. На тот момент о произошедшем я уже знал, как знал и о том, что старшая девчонка Эдуарда бесследно исчезла. Хорошенькая кнопка, отчаянно смелая и при этом похожая на мать. Но знал я и ещё кое-что. То, что Эдуард и Элла старались сохранить в тайне, потому что на тот момент уже понимали, насколько вокруг сгустились тучи.

— О беременности твоей матери я узнал совершенно случайно, Ева, — подошёл к дереву и, собрав пальцами смолу, растёр. Поднёс к лицу и вдохнул аромат, а после перевёл взгляд на Еву. — Совершенно случайно мы встретились в небольшом испанском городке. В те времена я ещё не был тем, кем ты меня знаешь.

— А ты думаешь, я тебя знаю? — вставила она, глядя совершенно серьёзно и спокойно. — До недавнего времени я считала тебя… — отрицательно мотнула головой, как и я, коснулась ствола сосны и вдохнула запах смолы, оставшийся на её длинных пальцах. Я заметил, как сверкнуло на солнце бриллиантами кольцо и поджал губы. Ева не обратила на это внимания. — Я чуть ли ни злом вселенским тебя считала, Борис.

— А теперь?

— Теперь… — взгляд в глаза. — Ты ещё ничего толком не сказал, чтобы я могла ответить тебе на этот вопрос.

— Как и на тот, на который я хочу получить ответ, — хмыкнул, не сводя с неё взгляда.

За эти несколько месяцев она не просто повзрослела, не просто изменилась. Если раньше я был уверен, что знаю её, сейчас понимал — нет. Даже в том, как она говорила, как держалась, было нечто новое. Те жизненные уроки, что она успела получить, не сломали её, а сделали ещё более сильной. Она всегда была сильной. С самого рождения, с самого своего первого вдоха. Истинная дочь своих родителей, как и её сестра.

— Как и на него, — согласилась она.

Заметив, как что-то мелькнуло у края тропинки, я посмотрел туда и заметил кошку, которую она притащила с собой. Та будто бы следила за нами, бесшумной тенью следуя рядом. Ева тоже увидела её, но не удивилась, только потихоньку вздохнула.

— Порой куда лучше, если тебя считают злом, девочка.

— На него не так много охотников?

Блеск солнца в её волосах напомнил мне о совсем другой женщине. Когда-то солнце в её волосах блестело точно так же. И смотрела она на меня почти так же. Только цвет глаз…

— Можно сказать и так, — согласился я и указал на уходящую дальше дорожку. — Но сейчас речь не об этом.

— Получается, родители скрывали, что ждут второго ребёнка? — ступив с травы на тропинку, подала голос Ева. — Но почему?

— Ты ведь понимаешь, что задаёшь вопросы, однозначных ответов на которые у меня нет? — поймав мой взгляд, она поджала губы и отвернулась. Немного ускорила шаг и, когда мы миновали залитый солнцем участок, опять пошла медленнее.

На руках её ещё были заметны следы от синяков. Почти сошедшие, они остались только бледными разводами, но и этого было достаточно, чтобы напомнить мне о том, что я собирался сделать как раз перед её приездом. Отдать несколько распоряжений — относительно найденных в каютах рыбацкого судна девушек и доставленных с его же борта шакалов Виконта. Его собственный след терялся на границе, однако интуиция подсказывала мне, что делать резких движений пока не стоит. Сукин сын слишком умён и хитёр для того, чтобы, поджав хвост, пуститься в бега. Вероятно, я всё-таки упустил что-то из вида. Вот об этом нужно было как следует подумать. Взвесить каждый его шаг и понять, в какой норе он мог затаиться. Затаиться и выжидать, издали наблюдая за ходом поисков. Интуиция… Да, именно об этом говорила мне интуиция, а ей я привык доверять.

— Неоднозначные всё-таки лучше, чем ничего, — зазвучал её мелодичный голос. — Не сомневаюсь, что твои предположения мало чем отличаются от правды.

— Я думаю, что твой отец уже тогда понимал, что вам может грозить опасность. Именно поэтому он отправил Эллу и твою сестру подальше.

— Тогда почему он не бросил всё? — она быстро посмотрела на меня. Черты её бледного лица стали острее, ресницы дрогнули, в потемневших глазах блеснул бессильный гнев. Пытаясь скрыть его, она порывисто отошла от меня на несколько метров, но не выдержала и резко обернулась. — Почему он не бросил этот законодательный проект?! Почему?!

Вспышка эта была наполнена горечью и беспомощностью. Глядя на меня, она ждала чего-то не имеющего смысла и, скорее всего, понимала это. Но её импульсивность требовала свободы.

— Ева… — начал было я, она опять замотала головой, махнула рукой.

— Зачем это всё было нужно?! — в её голосе зазвучали чуть заметные хриплые нотки. — Он бы мог отступить и… — она сглотнула. Разом из неё как будто вышибло дух, а в глазах, только что наполненных гневом, заблестели слёзы. — Всё было бы по-другому. Моя мать была бы жива, а мы с сестрой…

Две слезинки, практически одновременно сорвавшиеся вниз, оставили дорожки на её щеках. Но даже сейчас она не выглядела слабой. Напротив, эти слёзы её только подчёркивали внутреннюю силу и изящество.

— Потому что он не мог сделать этого, — жёстко выговорил я.

Спрашивать почему, она не стала. Облизнула губы и, присев, погладила подошедшую к её ногам кошку. Я смотрел на её узкую ладонь, на так и не снятое ею кольцо, и не мог понять. Не мог, чёрт подери, понять, почему она. Девчонка, ставшая едва ли не моим наваждением, девчонка, которую я так и не смог отпустить, забыть. Забыть её или…

— Твоя мать вернулась в Россию незадолго до родов, — глядя на неё сверху вниз, продолжил я. Ева всё так же гладила кошку, но я знал, что она слушает меня. Плечи её почти незаметно напряглись, пальцы застыли прежде, чем скользнуть по изогнутой дугой спине. — В Испании она попросила меня никому не говорить о нашей встрече.

— Ты не сказал?

— Не сказал, — я поднял её, взяв за плечо. — Ты была желанным ребёнком, Ева. Ты не представляешь, как твой отец любил тебя и твою сестру, — жёстко, глядя ей в глаза и сжимая пальцы на её тонкой руке. — Именно поэтому он и не отказался от этого проклятого проекта. Из-за вас. Он хотел, чтобы в мире, где живут его дочери, не было того дерьма, в котором он погряз. Чтобы в стране, где живут его дочери, не было этого дерьма. Он поставил на кон всё и всё потерял. Но если бы не твой отец и не такие, как он, в этом мире давно бы не осталось ничего путного. Я горжусь твоим отцом, девочка, твоя сестра гордится им и тебе бы стоило.

— Я горжусь, — она вздёрнула подбородок. — Горжусь им, Борис. Но… — слёзы опять выступили у неё на глазах. — Я бы хотела сказать это не тебе, а ему.

Разжав пальцы, я отпустил её руку. Смотрел в её влажные глаза и понимал, что мне нечего возразить ей, да и, если бы было, сделать этого я бы не смог.

— Элла сама вышила твоё имя на одеяльце, — я и сам говорил глухо. — Тебя любили, Ева. Твой отец и твоя мать любили тебя.

Помню, как приехал по делу к Белецкому и застал её сидящей в саду. Несмотря на то, что уже наступила осень, день был тёплым. Увлечённая, она не сразу заметила меня. Подняла голову, только когда я, подойдя, поздоровался, и показала две уже готовых буквы. Ев… О том, что Элла со старшей дочерью вернулись в Россию, так же, как и о её беременности, было практически никому не известно. Когда она поднялась с кресла, платье её складками опало до самой земли, подчёркивая округлый живот. В тот день Эдуард сказал мне, что ждут они девчонку. Младшая дочь. Ева…

— Я… я родилась намного раньше срока? — выдавила она.

— Недели на три. Насколько мне известно, на несколько дней тебя выписали домой, но начались осложнения.

— Я всё равно не понимаю… — устало шепнула она.

— Что ты не понимаешь?

— Как я оказалась у дяди, если никто не знал о том, что мама была беременна?

Очевидно, поймав себя на том, что эти вопросы не имеют смысла, она вздохнула. Пальцы её сомкнулись вокруг висящего на шее пегаса. Сжав его в кулаке, она замолчала.

В тот день, когда я забрал её, совсем крохотную и слабую из больницы, эта подвеска была единственным, что осталось у неё от прошлого. Подвеска и ещё одно одеяльце — не то, буквы на котором вышила её мать, а тёплое, без намёка на что-либо личное.

Всё, что я знал о ней — её имя. Так я и назвал её — Ева. То немногое, чем я мог отдать долг памяти её родителям.

— Скорее всего, Константин следил за домом. Даже если нет, в особняке было полно детских вещей. А найти клинику… — я только качнул головой.

Найти клинику Белецкому-старшему труда не составило, тем более что, помимо вещей, он наверняка нашёл и документы. Хотя… Учитывая, как брат Эдуарда и те, кто за ним стоял, расправились с охраной, прислугой и самими супругами, я всё же склонялся к тому, что о младшей дочери он узнал заранее.

— Почему он предложил купить меня именно тебе? — немного помолчав, спросила она.

Каждая новая фраза, новый вопрос давались ей всё труднее.

— Не он, — выговорил я. — Это сделал я сам.

— Ты?

— Да, Ева. Я сам пришёл к нему и предложил продать тебя мне.

Она ждала, когда я продолжу. Ни на миг во взгляде её не отразилось непонимание — только нетерпение. Но и его она сумела сдержать. События прошлого разворачивались передо мной и, чем глубже я погружался в них, тем ярче и ближе они становились.

— Избавиться от тебя, — заговорил я, всматриваясь в прошлое с расстояния в почти девятнадцать лет, — было для Константина самым простым.

— Как понимаю, сейчас ты говоришь не о том, чтобы отдать меня тебе? — я и не заметил, как пальцы её опять сомкнулись вокруг пегаса.

Внезапно мне захотелось разжать её руку, стянуть с безымянного кольцо и зашвырнуть его в траву. Крепко обхватить запястье и, дёрнув на себя, сказать, что всё это ей ни к чему. Что уже известного ей, вполне достаточно. Что лучше будет ей не копаться в том, что было, потому что от этого за версту несёт предательством, двуличием и самой низкой трусостью.

К чему это ей?! Хотелось прорычать, что настоящее её и прошлое, которое ею осмысленно, намного чище и благополучнее. Таким же благополучным может быть и её будущее, если она не станет валять дурака. Обхватить ещё крепче, чувствуя, как она напрягается под моими ладонями, провести по её спине до шеи и впечатать ей в губы поцелуй. Чтобы забыла обо всём. О своих глупых амбициях, о случившемся на «Беринге» и, главное, об Алиеве. Я помнил, какие у неё сладкие губы, как она пахнет. Проклятье…

— Да, — резко, с трудом заставив себя отвести от неё взгляд.

Её губы, пальцы возле тонких ключиц и собственные мысли резанули по нервам желанием. Я почувствовал, как потяжелело в паху, как кровь понеслась быстрее, и едва не выругался.

— Никто не мог сказать точно, выживешь ли ты. Пневмония у тебя была в тяжёлой форме, и брат твоего отца надеялся, что всё решится само собой. Ты представляла для него опасность, а то, что о беременности Эллы известно никому не было, играло ему на руку. Касательно твоей сестры была хотя бы какая-то видимость поисков, ребёнка же, которого нет, искать никто бы не стал.

— Но ты ведь знал, что я есть, — возразила Ева негромко, настороженно. На секунду повернувшись к ней, я поймал её пристальный взгляд и поморщился.

К старшему из братьев Белецких я приехал через два дня после расправы над родителями Евы. Имеющий свои интересы, я не только чаще обычного контактировал с Эдуардом в последнее время, но и занимался отстранённым наблюдением за другой стороной. Законопроект, разрабатываемый отцом Евы и вышедший в последствии со значительными изменениями, которых он бы не допустил, мог перевернуть существование многих влиятельных людей. В том числе и тех, с которыми имел дело Константин.

Чьих рук дело убийство Эдуарда и Эллы я понял сразу. Но тогда я действительно ещё не был тем, кем стал годы спустя. Призраком, с мнением которого не считаться было сумасбродством. Не так давно один мэр попытался. Пришлось объяснить ему что почём. Жаль только, что единственным действенным рычагом давления оказалась его дочь. Сукин сын Кондратьев… Хитрый старый лис, собравшийся провернуть дела у всех за спиной и остаться при этом героем. Как бы ни так, чёрт подери. Но это сейчас, а тогда…

* * *

— Что ты будешь делать с девчонкой? — как только Константин закрыл дверь кабинета, выговорил я.

Слегка прищурившись, он осмотрел меня с головы до ног. Отвернулся и подошёл к столу. Я заметил, как напряглись сухожилия на его руках, как губы сжались в тонкую линию. Сам стиснул зубы, зная, что от хладнокровия сейчас будет куда больше толку, чем если я позволю ярости вырваться наружу.

Поставив на стол два стакана с толстыми стенками, он плеснул в каждый из них понемногу виски. Со стуком опустил бутылку рядом и только потом опять посмотрел на меня. За это время он вернул себе спокойствие, которое поколебали мои слова. Взял один стакан и приглашающим жестом показал мне на второй.

— Что ты будешь делать с девочкой, Белецкий, — ходить вокруг да около я не собирался.

— Зачем мне с ней что-то делать? — он пригубил виски. — Как ты, наверное, и сам знаешь, она пропала. Как сквозь землю провалилась. Мои люди прочесали всё вокруг особняка, но так и не смогли найти её. Племянница всё же…

По его презрительной ухмылке, появившейся в самом уголке рта на слове «племянница», можно было легко догадаться, зачем именно его люди её искали.

Глядя мне в глаза, он отпил ещё виски. Без сомнений, он понял, что мне всё известно, но говорил так, что зацепиться за его слова было нельзя.

Константин Белецкий был безжалостной лживой тварью, но не был глупцом.

— Я говорю о младшей.

Он прищурился сильнее. Задумчиво глядя на меня, потягивал дорогой виски и не торопился с продолжением. Я тоже не спешил говорить что-либо ещё. Проигнорировав стоящий на столе стакан, взял рамку с фото, где Белецкий был запечатлён с братом и, вынув держатель, достал карточку из-под стекла. Константин ничего не сказал. Ничего не сказал он и тогда, когда я, собрав рамку обратно, убрал снимок в карман пиджака. И только когда взгляды наши встретились снова, процедил:

— Удавлю, как блохастую шавку, — стакан на стол. — Или лучше утоплю.

— Отдай её мне, — выговорил жёстко.

Притворяться больше не было смысла. Отбросив последнюю маску, Белецкий криво хмыкнул, глядя на стекло, под которым больше не было снимка и, дотянувшись, взял рамку в руки. Усмехнулся снова и, швырнув на стол рядом с собой, коротко спросил:

— Что ты с ней будешь делать?

— Придумаю что-нибудь, — так же коротко.

Подлив себе, он присел на край стола. На том, чтобы я составил ему компанию, он не настаивал, только задумчиво щурился, невидящим взглядом смотря в противоположную стену. Тишина сгустилась, стала долгой, тягучей.

— Девчонку в обмен на молчание, — заговорил я первым.

Он вынырнул из размышлений и посмотрел на меня так, как будто в какой-то момент вовсе забыл о моём присутствии, хотя это было не так.

— Ты в любом случае будешь молчать.

— Считаешь?

— Насколько мне известно, твой брат собирается податься в политику, — он сделал многозначительную паузу. — Толковый парень. Он вполне может взлететь высоко. Если, конечно, никто не подрежет ему крылья.

— А вот угрожать мне не стоит, Белецкий, — с предупреждением проговорил я. — За тобой стоят большие люди, но Эдуард был слишком видным политиком, чтобы его смерть можно было так запросто замять. Наверняка найдутся те, кого заинтересуют подробности. Как считаешь?

Он снова замолчал. Поставил стакан на колено, уставился в стену. На этот раз тишина продлилась не так долго.

— Дом, — выговорил он. — Я отдам тебе девчонку Эдуарда. Но за неё я хочу получить не только твоё молчание, но и твой дом в Англии.

* * *

— Твои родители были уже мертвы, Ева, — мы дошли до поваленного дерева.

Присев, я кивком указал Еве сесть рядом.

— Изменить этого я не мог. Всё, что мне было под силу, — попытаться спасти тебя. На тот момент у людей, стоящих за твоим дядей, было куда больше возможностей, чем у меня.

— Попытаться? — она опустилась на ствол и повернулась ко мне вполоборота.

— Попытаться, — подтвердил я. — Тебя нельзя было оставлять в больнице. Я забрал тебя в тот же день и, поверь, уверенности в том, что ты выживешь, у меня не было.

— Но я выжила, — её грудь тяжело поднялась и опустилась, с губ слетел выдох. На сосну между нами запрыгнула кошка и, посмотрев на меня, как мне показалось, с недовольством и презрением, села около Евы, но продолжала смотреть на меня.

— Так кто всё-таки та девушка с фотографии? — после недолгой паузы, спросила она, поглаживая кошку вдоль спины.

— Я тебе уже ответил.

— Ничего ты мне не ответил, — голоса она не подняла, не было в нём и нажима. Только оттенок недовольства. — Где она? Там же, где и Анна?

— Это не твоё дело, Ева, — ещё резче.

Желание смять её рот никуда не делось. Контролировать его, когда она сидела так близко, было достаточно сложно. От неё исходил сладковатый запах ванили, солнце всё так же золотило чёрные волосы и играло в гранях камней, которыми было украшено кольцо.

— А Анна получила по заслугам. Ты сама знаешь, что случилось с Василисой. — Гнев помог мне справиться с соблазном, и, видит Бог, это было к лучшему. — И с тобой. Помимо вас было ещё несколько девочек. Долго же я искал эту тварь… — процедил, глядя на убегающую в сторону, откуда мы пришли, тропинку. — Долго…

Последнее было сказано уже не ей — самому себе. Пуля в голову — слишком лёгкая смерть для суки, решившей заработать на девочках, которых я привозил в пансионат, желая для них совершенно другой участи. Стоило бы отправить её туда, куда не без её участия в конечном итоге попали они. Включая Василису — пятеро. Пять девочек, которые могли бы стать большим, чем бесправное развлечение на ночь.

Пять… Хотя нет, одна из них сейчас рядом со мной, ещё одной всё-таки повезло куда больше других. Три. Слишком много для такой лёгкой смерти.

— Пойдём обратно, — показал на горизонт. — Думаю, скоро натянет дождь.

— Ты и меня хотел убить, — заметила Ева, поднимаясь. Кошка спрыгнула следом, стоило ей сделать шаг. — Ведь действительно хотел, Борис, — с утверждением.

— Хотел, — подтвердил я. Хотел. Только спустить курок…

Неожиданно она протянула руку и коснулась небольшого, оставленного ею же шрама на моей брови. Тут же убрала её.

— И твоё письмо…

— У каждой из девочек своя жизнь, — глядя на неё, ответил я. Поддавшись порыву, взял её за правую руку и, держа, посмотрел на пальцы. — Некоторые из них сейчас замужем за видными людьми, Ева. Никому не нужна правда. Для каждой девушки написана своя биография. О том, откуда они, знают только мужчины, к которым они попадают. Так это и должно оставаться.

Ева поджала губы. Неловко дёрнула головой, но что это означает, понять я не смог. Больше ничего не сказав, она пошла вперёд меня по тропинке в сторону дома. Солнце в чёрных волосах, прямая спина. Так похожа и не похожа на ту, другую, которую я привёл в только-только купленный старый особняк в горах много лет назад. Особняк, три года остававшийся единственной моей собственностью, потому как полученный после отличной партии в старый добрый покер дом в Англии я не колеблясь отдал за жизнь Евы.