18
Ева
— Ева, — Борис окликнул меня, когда я, взяв со стоящего на веранде плетёного кресла рюкзак, пошла обратно к ступенькам.
Остановившись на верхней, обернулась к нему. Ещё несколько часов назад сама точно не знала, чем закончится день. Не знала я это и сейчас. Но после всего, что он рассказал о моём прошлом, о смерти родителей, мне нужно было некоторое время побыть одной хотя бы затем, чтобы до конца всё осмыслить.
Молча взяв со стола фотоальбом в кожаном переплёте, Борис перевернул несколько страниц. Мой личный ящик Пандоры… Дойдя до разворота со снимком, с которого взглядом из прошлого смотрела зеленоглазая, держащая меня на руках девушка, достал его и, отложив, закрыл альбом. Поравнялся со мной и так же, ничего не говоря, сошёл со ступеней. Я последовала за ним.
— Ты получила ответы на свои вопросы, — заговорил он, когда мы прошли несколько десятков метров. — Теперь настала твоя очередь.
Я ждала этого с момента, как мы, поднявшись с поваленного дерева, направились обратно в настоящее. То, что до сих пор оставалось для меня белым листом, наполнилось блёклыми мазками. Помогло ли мне чем-то то, что теперь я знала о своём прошлом больше, чем знала раньше? Стала ли я от этого счастливее? Вряд ли. Но у меня появилась предыстория. У моей жизни появилась предыстория, пусть даже слишком печальная и тёмная для того, чтобы я могла гордиться ею. Ею — нет, но своими родителями — да.
— Дай мне время, — посмотрела на него искоса.
Поджав губы, он смерил меня взглядом до того, как я успела отвернуться. В глазах его мелькнуло мрачное недовольство, однако это не поколебало его спокойствия. Должно быть, как и я его слов, он ожидал чего-то подобного.
Молча мы дошли до моей машины. Небо на горизонте становилось всё темнее, предвещая скорый дождь. Ветер, поднявшийся совершенно внезапно, обдал холодом ноги, прибил к коленям подол.
— Будет гроза, Ева, — когда я открыла дверь Ауди, снова заговорил он. Положил руку поверх моей и развернул меня к себе.
Мы оказались совсем близко. Так близко, как не оказывались ни разу за последние месяцы. В глазах его блеснул огонь, перепутать который с чем-либо было сложно.
Нервно выдохнув, я поспешила отдёрнуть руку и сделала шаг назад. Взгляд его не изменился. Желание. И даже не желание получить то, что изначально должно было принадлежать ему, а самое простое, первобытное. Желание мужчины обладать женщиной.
— Тебе не стоит ехать сейчас.
— Стоит, Борис, — возразила я.
К желанию прибавился гнев. Его слово было законом, неподчинения которому он не терпел. Но я больше не собиралась жить по чужим законам. Ни по его, ни по чьим-либо ещё.
— Стоит, Борис, — опять взялась за ручку, но дверцу не открыла.
— Я мог бы остановить тебя.
С очередным порывом ветра на руках моих выступили мурашки, но виной тому был не холод. Близость Бориса волновала меня. Не так, как волновала близость другого мужчины. Руслана. Это было натянутое, тревожное чувство. Такое, будто бы я шла по шаткому мостику, рискуя в любой момент оступиться. Каждое слово — шаг. Стоит сделать несколько неверных и… Что тогда, я не знала.
— Мог бы, — не стала отрицать я. — Ты и сейчас можешь.
Губы его искривила чуть заметная усмешка, подтверждающая мои слова.
— Хочешь сделать это? — с нажимом, с вызовом глядя на него.
— Если бы хотел, уже давно сделал бы, — он опять тронул мои пальцы. Нажал на ручку и сам открыл машину, не сводя с меня при этом взгляда.
Я напряжённо замерла. Не знаю почему, но сейчас с ним я казалась себе куда взрослее, чем раньше. Как будто он не оставлял мне права на легкомысленность, и это вызывало странное, похожее на грусть и спокойствие ощущение внутри.
— Возьми, — подал мне альбом.
Не ожидавшая этого, я не сразу нашлась, что сказать. Посмотрела на укутанную в кожаный переплёт книгу с отпечатанными кусочками воспоминаний, снова ему в лицо.
— Возьми, Ева, — повторил он после того как я, приподняв руку, убрала и сжала её в кулак.
— Но… — нерешительно обхватила альбом. Он оказался неожиданно тяжёлым, как будто внутри скрывалось то, что недавно звучало словами в пахнущем хвоей воздухе. — Это же…
— Почти на всех снимках тут твои родители и сестра, — когда я, не договорив, прижала альбом к себе, произнёс он. — Есть и несколько твоих. Будет справедливо, если я отдам его тебе.
— Спасибо, — шепнула я, всё ещё смотря на Бориса с подобием вызова и чувствуя за это неловкость.
Вздохнула и, открыв машину шире, положила альбом на соседнее с водительским сиденье. У ног моих мелькнула кошка. Ненадолго я даже забыла о ней, полностью занятая мыслями о том, что рассказал мне Борис, о том, что мне теперь со всем этим делать и том, что мне делать с собственной жизнью. Мой отец… Преданный своему делу, он хотел, чтобы будущее было лучше прошлого. Чтобы мир, страна, где живут его дочери, стали чище и справедливее. Стэлла… С чем именно связана деятельность благотворительных фондов, к которым она имела отношение, я не знала. Отец, сестра… Я же…
— Молодец, — коснулась я мягкой шерсти, когда Жордонелла запрыгнула на сиденье.
Сама хотела было сесть за руль, но Борис удержал меня, взяв за локоть.
— Месяц, — выговорил он, едва я повернулась к нему.
Я чуть заметно кивнула. Что он имеет в виду, было ясно без лишних слов. Тихо выдохнула и хотела высвободить руку, но Борис не спешил отпускать меня. Посмотрела на него с вопросом.
— Я дам тебе месяц, — повторил он, — но в обмен ты отдашь мне кольцо.
— Кольцо? — с непониманием переспросила я.
Отпустив локоть, он взял мою правую кисть. Только теперь я поняла, что он хочет сделать. В панике попыталась высвободить ладонь, однако пальцы его сомкнулись вокруг запястья с неожиданной жёсткостью, одновременно прозвучавшей в голосе:
— Он бросил тебя, Ева. — Как острым ножом с усеянным зубцами лезвием.
Я снова попыталась убрать руку, однако он не отпустил. Зажав ещё крепче, сам снял обручальное кольцо с бриллиантами. Внутри стало холодно. Ветер, дующий сильнее, как будто бы пробрался в душу и стал забавляться с нею, как с незакреплённым парусом во время бури. Борис продолжал смотреть на меня, а небо позади него было уже совсем низким и тёмным.
— Я закажу платье, — наконец пальцы его разжались. — Ты будешь прекрасна в белом. Этот цвет всегда тебе шёл.
— А что будет, если я скажу нет?
— Ты не скажешь нет, — отрезал он и, убрав кольцо в карман, взялся за дверцу машины. В голосе его не было угрозы. Только уверенность в том, что всё будет именно так.
Вжимая педаль в пол, я гнала автомобиль навстречу смыкающейся впереди темноте. Небо напрочь заволокло тучами, врывающийся сквозь открытое окно ветер обжигал руки, трепал волосы, но поднимать стекло я не спешила.
Перед тем, как я села в машину, Борис спросил, что я собираюсь делать дальше. Что я собиралась делать? Как совсем недавно сказала Алексу, я собиралась нанять агента, купить квартиру. Собиралась начать жить собственной жизнью. Собиралась. Собиралась, чёрт возьми!
Похожий на приближающуюся бурю гнев гнал меня вперёд, на безымянном пальце нетронутой солнцем полоской кожи светлел след от кольца. Деревья по обочинам слились в сплошную полосу зелени, и я, понимая, что надо успокоиться, заставила себя немного сбросить скорость. Порыв ветра принёс с собой свежий запах дождя и озона, деревья беспокойно зашелестели листвой. Месяц… Впереди показалась развилка. Главная дорога вела обратно в город, другая, отходящая в сторону…
— Что тебе? — пришикнула я на решившую напомнить о себе кошку.
Пройдясь по моим коленям, она запрыгнула на приборную панель. Хвост её мелькнул на фоне указателя, и я само собой обратила внимание на значащиеся на нём названия. До Грата оставалось порядка двадцати километров. Двадцать километров до города, где было так много…
Ещё раз прочитав названия на указателе, я вдруг поняла, что они мне знакомы. И дорога, ведущая в сторону, знакома тоже. Только в прошлый раз на развилку эту мы выехали с другой стороны. Пройдясь перед рулём, Жордонелла спрыгнула прямо на фотоальбом и уселась на нём, укрыв передние лапы хвостом. Я посмотрела на неё, затем снова на указатель. Кожаный рюкзак, небольшой чемодан. Трёхцветка…
— Там тоже есть море, — вновь заводя двигатель, шепнула я то ли обращаясь к кошке, то ли к самой себе.
Да, там, куда я собиралась, тоже было море. Море, спокойствие и потрясающий капучино с ореховым сиропом. В Грате меня больше ничего не держало. Всё, что могло бы, было у меня с собой: верная предавшему нас мужчине трёхцветка и наполненный моим прошлым фотоальбом в кожаном переплёте.
Сквозь подёрнутое пеленой воды лобовое стекло я смотрела на старый кирпичный домик с вывеской над входом, по стенам и крыше которого хлестал дождь. Как доехала сюда, я помнила плохо. Мысли, неразборчивые, пространные, стирали восприятие времени. Посмотрев на мерцающие голубоватым светом часы, я поняла, что прошло куда больше, чем мне казалось.
— Не думаю, что тебе стоит идти со мной, — открыв дверцу, посмотрела на настороженно дёрнувшую ухом кошку.
Шум воды усилился, а вместе с ним и запах свежести. Судя по тому, как Жордонелла замялась, как нервно шевельнулись её усы, мнение моё она на этот раз разделяла полностью. Погода Грата давно приучила меня к тому, что зонт нужно брать с собой даже в те дни, когда с самого утра всё вокруг залито солнцем. Собираясь к Борису, я положила его в чемодан вместе с другими вещами, однако достать даже не подумала. Вместо этого я нырнула в завесу ливня. Холодные струи тут же промочили насквозь платье, волосы прилипли к лицу и шее. Мне нужно было почувствовать себя живой. Почувствовать хоть что-то помимо горечи и пустоты, поселившихся внутри меня в тот миг, когда белый Хаммер с всполохами огня на боковых дверях исчез из вида, а я так и осталась сидеть в придорожной пыли у дома сестры. Над головой прогремел раскат грома, вода натекла в босоножки.
— Ева? — стоило мне броситься к дверям, навстречу, держа над головой раскрытый зонт, вышел Давид. На нём была всё та же рубашка, что и в прошлый раз, только теперь без жилетки. Я вдруг ощутила странное успокоение, как будто бы что-то внутри встало на место. Голос его был почти неслышен за грозой и шелестом воды. — Ты что тут делаешь, девочка? — когда я оказалась рядом, спросил он, с беспокойством вглядываясь в моё лицо.
Я слизала с губ капли. Сладкие. Наконец-то это были сладкие капли свободы, а не солёные — с привкусом безнадёжности и потери. Убрала со лба прилипшие волосы. Дождь барабанил по зонту, стекал по сторонам от нас.
Я обернулась на свою машину и снова посмотрела на Давида.
— Мне тут подумалось… Подумалось, что пора мне взять у вашей жены несколько уроков. Вы обещали, что сможете уговорить её, помните?
Взгляд его стал ещё пристальнее. Ничего не говоря, он всматривался в моё лицо. Я чувствовала исходящий от него запах свежего хлеба, пряностей и домашнего вина, и это только усилило чувство, что именно сейчас я там, где должна быть.
— Простите, что я вот так…
— Должно быть, на это у тебя есть причины, — ответил он спокойно. Усмехнулся уголком губ. В небе над нами опять громыхнуло, и он, витиевато выругавшись, кивнул на дверь. — Чёртово небесное сито, — стёр с лица капли, когда порыв ветра окатил нас водой.
Я несмело улыбнулась. Седой было повёл меня к двери, но я остановила его.
— У меня в машине ещё кое-кто… — тоже вытерла лицо. — Кошка, — ответила на его вопросительный взгляд.
— Кошка, — губы его искривились. — Могла бы привезти кого-нибудь получше.
— Поверьте, она куда лучше любого, кого бы я могла привезти, — потихоньку засмеялась. — Вы не будете против, если мы заберем её? Она не любит оставаться в одиночестве. Тем более гроза.
Ничего мне не сказав, он, держа зонт, повёл меня к машине. Стоило мне открыть дверь, Жора опять дёрнула ухом. Я потянулась к ней, смотрящей на нас с подозрением, и взяла на руки. Моё мокрое платье она не оценила, как и творящееся вокруг. Зашипев, попыталась вырваться, полоснув меня по руке, но Давид ловко перехватил её за шкирку.
— Она же… — запротестовала было я, когда она, поджав хвост, так и повисла в воздухе.
— Норовистая она у тебя больно, как я посмотрю, — приподнял и, повернув к себе мордой, прищурился. — Будь я на месте твоей хозяйки… — выговорил с угрозой, сквозь зубы. Трёхцветка попыталась вывернуться, но он и не подумал разжать пальцы. Сердце у меня ёкнуло.
— Давид… — с языка чуть не сорвалось, что никакая я ей не хозяйка. Будь на моём месте Руслан…
Давид перевёл взгляд на меня, притихшая кошка оказалась у меня в руках. Вырываться больше она и не думала. Стоило прижать её к себе, она прильнула, громко фыркнула и недовольно заурчала.
— Воспитывать таких надо, — отрезал он и показал мне на домик. — Пойдём. Мы с Франческой как раз решили пропустить по стаканчику глинтвейна. Тебе тоже не помешает. Стакан глинтвейна и сухое полотенце.
Я посмотрела на щербатое крылечко. В дверях стояла женщина. Высокая, с убранными в косу чёрными волосами, она наблюдала за нами. Длинная юбка скрывала её ноги до самых щиколоток, выпущенная рубашка была расстёгнута на две последних пуговицы. Я почувствовала волнение, провела ладонью по спине чудесным образом ставшей покорной кошки.
— Это ваша жена?
— Она самая, — губы Седого искривились. — Пойдём, малышка. Глинтвейн хорош, когда тёплый. А греть его второй раз… Дерьмо выйдет, а не глинтвейн.