20

Руслан

Резко проведя по коробку, я зажёг длинную каминную спичку. Смотрел, как огонь сжирает дерево, и лишь когда он почти добрался до пальцев, кинул на сложенные поленья. Поджёг ещё одну и отправил следом. Меньше всего я ожидал наткнуться тут на Еву. Да, чёрт возьми, я этого вообще не ожидал!

— Додумался, чтоб тебя, — процедил, мысленно вернувшись к состоявшемуся между нами с Давидом около получаса назад разговору.

И ведь действительно не врала. Ко мне её появление в Сером камне не имело никакого отношения. Да и не от кого ей было узнать, что я поеду именно сюда. Единственным, кто знал об этом, был я сам. Да и то окончательное решение, откуда именно наблюдать за городом, я принял только накануне, до тех же пор колебался, выбирая между ближайшими гратскими окрестностями и квартиркой в самом городе.

— Не подойдёшь? — заметив появившуюся в дверях гостиной трёхцветку, мрачно усмехнулся.

Посмотрел на всученную Давидом бутылку с вином и, оставив её на каминной полке, пошёл к дивану. В глотку ничего не лезло. Вкус губ Евы, вместо обручального кольца на пальце которой теперь красовалась только светлая полоска, в очередной раз вывернул сознание. Не видя её, я ещё мог бороться с ломкой, с похожим на сумасшествие желанием чувствовать её, но теперь… Теперь, чёрт возьми, я сам напоминал себе сорвавшегося наркомана.

— Не хотел я, чтобы всё так вышло, — глядя на отвернувшуюся от меня кошку, выговорил негромко. Кончик уха её дёрнулся. Только и всего. За время, прошедшее с момента, как я вошёл в дом, она не подошла ко мне ни разу. Ни разу, будь она неладна, а считанные дни назад я стискивал зубы, видя в зеркало заднего вида стоящую на дороге Еву и её, безрассудно несущуюся вслед за машиной. Несколько грёбаных дней…

— Жорка, — позвал, однако теперь она не повела даже ухом. — Жордонелла.

Ещё одна невесёлая усмешка.

— Так было нужно, понимаешь?

Она, конечно же, нихрена не понимала. И Зверёныш тоже не понимала нихрена. Не понимала и не понимает до сих пор. Не понимает, чего мне самому стоило убраться от дома её сестры и не развернуться на середине дороги, чтобы затолкать её обратно в машину. И лучше ей не знать этого.

В доме было тихо. Только взбесившийся ветер швырял в окно капли дождя. Давно в Грате и его окрестностях не было такого, как этой весной и не так давно начавшимся летом… Как будто не только я, увидев Еву сегодня, сорвался с цепи.

— И долго ты так будешь сидеть? — встав, я сам подошёл к кошке и присел. Показалось, что со стороны спальни раздался шум, и я прислушался. Ничего. Понятия не имею, спала Ева или нет, но, если бы не вой ветра и треск огня в камине, тихо было бы, как в склепе.

— Вот же… — стоило мне протянуть руку, раздалось ворчание. Отпрянув, трёхцветка зло зашипела, полоснула меня взглядом.

Я стиснул челюсти, чувствуя, как на скулах заходили желваки. И это, проклятье, всего лишь кошка. Посмотрел на дверь. Всего лишь кошка…

Значительный кусок следующего дня я провёл у недовольного, плюющегося в лицо солью моря. С первыми признаками рассвета дождь стал затихать и уже к началу седьмого превратился в водяную пыль.

О том, что я не болтаюсь на «Грейше» посреди волн, знать не должен был никто. Никто, включая Алекса и даже брата. Чем больше проходило времени, тем яснее становилось — выкурить Виконта из норы, где он окопался, будет не так-то просто. А время, то самое, которое шло вперёд, играло ему на руку, давая возможность обдумать положение вещей и спланировать своё бесследное исчезновение. Хотя в том, что планировал сукин сын именно исчезновение, я уверен не был. Нужно было спровоцировать его, дать почувствовать, что петля вокруг глотки стала не такой тугой. Всё шло именно так, как мне было нужно. Как мне было нужно, но только до тех пор, пока стоя на палубе я не увидел ворвавшуюся на пристань Ауди. Ева… Ветер трепал подол её платья, а я в очередной раз был готов послать всё куда подальше. Сдерживала только память: мои парни, лежащие на аллее изрешечённые пулями, рыболовецкое корыто и пропитанный багряной кровью подол нежного платья. Всё, что осталось от моего сына или, может быть, дочери…

— Думал, ты заглянешь раньше, — внимательно посмотрев на меня, выговорил Давид, когда я появился в его забегаловке.

На него я не смотрел. Ева… Я сразу увидел её, стоящую возле ведущей в кухню двери. Первый порыв вернуть её в город сменился пониманием, что здесь, со мной, она будет в куда большей безопасности. Тем более теперь, когда ей было известно, что ни на какой «Грейше» меня нет и в помине. То ли судьба, то ли проклятье…

— С утра у меня были кое-какие дела, — с трудом отвёл от неё взгляд. Никогда не видел, чтобы она так укладывала волосы: то ли рогулинки, то ли аккуратные баранки. Другую бы это сделало похожей на деревенскую матрону, но только не её.

Прекрасно поняв, на кого я засмотрелся, друг тоже глянул на Еву. Потом на меня.

— Понятия не имею, какая кошка между вами пробежала, но догадываюсь, что это было что-то посерьёзнее того комка шерсти, который она притащила с собой.

— Посерьёзнее, — не стал отрицать я и, попросив его, чтобы Франческа постаралась на славу, пошёл к столику, за которым мы с Евой сидели, когда я впервые привёл её сюда. Когда она согласилась стать моей. И если кольцо с пальца она снять могла, этого было уже не изменить.

— Ваш заказ, — на стол прямо передо мной с грохотом опустилась тарелка. Лежащие на ней колбаски подпрыгнули, одна чуть ли не на половину свесилась с края. Следом за ней громыхнула пивная кружка. — Приятного аппетита.

Ноздри её трепетали, янтарные искорки в карей радужке полыхнули, когда взгляды наши встретились. Выставляя корзиночку с хлебом, Ева наклонилась, и цепочка с подвешенным на ней пегасом выскользнула из разреза не застёгнутой на верхние пуговицы рубашки. В вырезе на миг мелькнуло кружево чёрного белья.

— Застегнись, — процедил я.

Она выпрямилась. Кружева видно больше не было, вырез оставлял открытыми только ключицы, но желание застегнуть надетую на ней рубашку под горло никуда не делось.

— Что, прости? — голос её звенел злостью.

— Застегнись, — повторил, взглядом указав на её грудь. — Или хочешь, чтобы местные парни доплачивали тебе за сладкое?

— За что мне будут доплачивать местные парни, — холодно, глядя в упор на меня, — тебя не касается так же, как и всё остальное. Я уже попросила Давида найти мне что-нибудь. Вечером заберу вещи.

Колокольчик над дверью звякнул раньше, чем я успел сказать ей, что никакие вещи она не заберёт, и искать ей Давид ничего тоже не будет. Хочет жить с этой мыслью до вечера — дело её, дальше же Зверёнышу придётся испытать разочарование. Если она и останется тут, то только в моём доме.

Ввалившиеся в трактир парни с интересом уставились на Еву. Один из них присвистнул, когда она, отойдя от моего столика, направилась к ним.

— У тебя новенькая, Давид? — пробасил самый высокий из них. Местные рыбаки, вернувшиеся, должно быть, после утренней попытки выловить что-то в ещё не до конца пришедших в себя после дождя водах.

— Куда лучше той, что была до неё, — заметил он же.

Давид усмехнулся, ответил им пошлой шуткой

— Чёрт… — капля сока, упавшая с торчащей из тарелки колбаски, оставила жирное пятно на моих штанах.

Ева потихоньку засмеялась, отвечая одному из рыбаков на вопрос, как её зовут, и смех её резанул меня по натянутым нервам.

— Ева, значит, — тот самый высокий приблизился к столику, за которым уже расположились двое других. — Ев у нас тут ещё не было, — ладонь его с хлопком опустилась на её обтянутую джинсами задницу. — Хороша Ева…

Красная пелена заволокла разум, вилка, которую я было взял, со звоном полетела на пол. Гогот загремел в ушах, срывая с предохранителей всё, что ещё не было сорвано. Сам не помню, как я оказался на ногах.

— Я тебя как сардину в банку закатаю, если ещё раз к ней прикоснёшься! — схватив за ворот, пригвоздил к стене посмевшего тронуть моё. Красная пелена, его ладонь на её заднице, её смех, звучащий до этого…

— Полегче, мужик, — тип, которого я держал, ввязываться в мордобой не спешил, хотя клокотавшая во мне ярость требовала выхода. Осклабившись, он смерил меня взглядом. — Твоя, что ли?

Я знал, что у этих парней и особенно здесь, в Сером камне, всё до предельного просто — либо женщина твоя, либо нет. Если нет, отойди в сторону и не вмешивайся в то, что тебя не касается. Исключение — сёстры, племянницы и прочая родня. Загвоздка в том, что никакая мне Ева не родня.

По скулам моим заходили желваки. Спиной я ощущал её взгляд, её гнев. Остальные находящиеся в зале притихли в ожидании продолжения. Хоть какое-то развлечение в этой глухомани.

— Моя, — жёстко, глядя на него так, чтобы дошло — моё предупреждение не пустой звук. — Поэтому учти, если ты ещё раз даже подумаешь прикоснуться к ней, я тебя прикончу. Ты или кто-то из твоих дружков. Можешь так и передать это остальным.

Договорив, я с силой, впечатал его в стену и разжал пальцы. Судя по тому, как рыбак сузил глаза, слова мои вызвали у него сомнения.

— А сама-то она что думает по этому поводу? — в уголке его рта появилась кривоватая усмешка.

— Она может думать всё, что угодно, — отрезал я, глядя на него и едва сдерживая желание стереть с его лица пренебрежительное выражение кулаком. — Дело тебе придётся иметь не с ней, а со мной.

Переведя взгляд, он мрачно хмыкнул. Я уловил поспешный звук шагов и, даже не видя, понял, кому они принадлежат. Вместе с этим звуком трактир как будто отмер, подошедший Давид сжал моё плечо. Губы его тоже были чуть заметно искривлены, в глазах читалась лёгкая насмешка.

— Спокойно, Руслан, — голос смешался со звоном колокольчика.

— Иди к чёрту, — сбросил его руку и быстро зашагал к двери вслед за выскочившей только что на улицу Евой.

Нагнал её и, схватив за руку, рывком развернул. Глаза её пылали яростью, губы были приоткрыты. Она отдёрнула руку. Отступила ровно настолько, чтобы близость её перестала затуманивать мой разум единственным желанием — сломить любое её сопротивление, увести в дом и закрыть там подальше от оценивающих взглядов местных. Закрыть её и, чёрт возьми, напомнить, чья она.

— Твоя?! — прошипела она гневно. Дующий с моря ветер подхватил запах ванили и бросил его мне в лицо. Желание заставить её заткнуться и, прижав к стене, как этой ночью, почувствовать, как она извивается, прикусить нежную кожу на шее, превратилось в нечто, избавиться от чего мне было уже не под силу. Порывистыми движениями Ева развязала бантик на боку, смяла передник и махнула рукой, в котором его держала.

— Твоя?! — повторила с ещё большей яростью. — Я понятия не имею, почему ты приехал сюда, но учти, Руслан, то, что мы оказались здесь в одно и то же время, не даёт тебе никакого права говорить кому-то, что я твоя.

Ведущая за собой на привязи козу женщина в длинной цветастой юбке остановилась, рассматривая нас, и только это сдержало меня. Если бы не она и её вяло плетущаяся скотина, я бы сгрёб Еву прямо тут, посреди дороги. Вздёрнутый подбородок, наполненные огнём вызова глаза…. Теперь страха в её взгляде не было — только этот самый вызов и янтарь ярости. В пальцах она так и комкала передник, и я отлично понимал — мне нужна только она. Поначалу мне казалось, что она — единственное, что способно вызвать во мне хоть какой-то интерес, выдернуть из эмоционального вакуума, где я пребывал, вернувшись с того света. Теперь же… Больше мне было не нужно, чтобы она заполняла чёрные дыры моей души, не нужно было искать нечто способное заставить меня чувствовать. Ревность, ярость, желание — с ней и так всё было на грани. Никакой фальши. Любовь. В этом тоже не было фальши. Если бы кто-нибудь когда-нибудь сказал мне, что мою жизнь перевернёт женщина, я бы послал его куда подальше. Теперь же отчётливо понимал — Ева не изменила мою жизнь. Она просто стала этой самой жизнью.

— Ты предназначена мне, Ева, — выговорил я жёстко.

От того, что она сняла кольцо, ничего не изменилось. Она стала моей в тот момент, когда я, держа её за подбородок в кабинете владельца питомника, смотрел ей в глаза. Хотя… она всегда была предназначена мне. Только мне. Предписание, выведенное незримыми буквами кем-то свыше ещё за долго до момента нашей встречи. За долго до того, как она появилась на свет. Моя малышка Маугли, моя невинная добыча, мой Зверёныш. Моя любовь…

— Я была предназначена тебе, — она пыталась говорить спокойно, но в голосе мелькнули сиплые, выдающие надлом нотки. — Хотела остаться твоей. Навсегда. Но ты… — попятилась, когда я сделал шаг к ней. — Ты сам этого не захотел. Ты предал всех, кто тебя любил.

Несколько секунд я смотрел прямо ей в глаза, а потом повторил ещё жёстче:

— Ты предназначена мне. Только мне, девочка, и никому больше.

— Пошёл ты к дьяволу, Рус! — она ещё сильнее сжала в пальцах ткань. Гнев отражался не только в её глазах — в каждом вдохе и выдохе. С последним словом она направилась обратно к трактиру. Взялась за чугун перил и буквально взлетела вверх по ступенькам.

Я смотрел ей вслед, сам не зная, чего хочу больше — как когда-то советовал мне Алекс, хорошенько её выпороть или почувствовать вкус губ, её кожу под ладонями, снова наполнить лёгкие её запахом. Стоял и смотрел на закрытую дверь, чувствуя, как пульсирует в башке, как колючая ревность вспарывает вены.

— Вот же стерва, — процедил, когда одновременно с тем, как в трактир зашёл ещё один рыбак, услышал отзвук её голоса. Сплюнул себе под ноги и, развернувшись, наткнулся на взгляд бабы с козой.

— Что, дел своих мало? — осведомился холодно, прекрасно понимая, что её тут задержало.

— Иди животину подои.

Баба поджала тонкие губы, дёрнула принявшуюся было щипать траву козу.

— Как подоишь, — я уже почти прошёл мимо, но задержался. Возвращаться в трактир не было никакого желания, — принеси молоко в крайний дом, — достал из кармана несколько мелких купюр и сунул ей. — Молока и домашнего хлеба.

— Твоя-то девица тебя что, не кормит? — подала наконец она голос.

— Молока и хлеба, — отрезал я, и, больше не останавливаясь, свернул с главной улицы на дорогу, ведущую в самый удалённый конец посёлка.