Глава 18

Соломон, не спросив позволения, прошёл вглубь моей комнаты. Вольготно, как хозяин, разместился в кресле, держа в руках горячительное. Всем своим видом демонстрируя, что здесь ничего моего нет. Ни одежды, ни жизни, ни права ей распоряжаться.

В бессильной злобе сжала кулаки, не понимая, как выбраться из этого хаоса. Как сбежать и остаться в живых? Возможно ли это? Сейчас стало казаться, что нет.

Но если я не могу выкарабкаться из паутины, сплетённой вокруг меня, то, вероятно, ни к чему рыпаться, запутываясь глубже. А поискать иной выход из положения. Тот, в котором я не задушу себя сама, случайно засунув голову в петлю.

— А что тебя удивляет, дочка? — спрашивает с интонацией, полной ехидства, разглядывая меня с интересом патологоанатома, желающего пробраться в пациента как можно глубже. — Женщине в нашем мире не стоит быть одной. Это опасно.

Вроде угрозы в его словах нет. А я всё равно её слышу.

— Я не собираюсь ни за кого замуж, — резко отвечаю, уже хорошо поняв, что моё согласие никому не требуется. Но желая прозондировать почву. Узнать, что последует за моими словами.

Соломон делает глоток алкоголя, явно получая удовольствие от своего питья. Но вместе с тем вся показная уверенность медленно сползает с него, обнажая другую личину.

— Я не желаю тебе зла, девочка, — разглядывая блики морозного солнца в бокале, сообщает папочка. Так, словно хочет донести до меня важную информацию, которую мне стоит усвоить, но не рискует озвучить её. И в глаза всё так же не смотрит.

— Верится с трудом, — пробую изобразить одну из тех улыбок, которыми частенько награждал меня Питон. Холодную и высокомерную. Но лицо ломает лишь болезненная гримаса, стоит только вспомнить о нём. Тут же отбрасываю эти мысли подальше. Иначе они меня уничтожат. А мне следует хотя бы попытаться выжить.

— Пойми одно, Вера, они избавятся от тебя очень быстро, если ты перестанешь быть им нужна, — Соломон поднимает на меня глаза, и я на долю секунды ловлю что-то до безумия знакомое в его движениях, манерах, напоминающее мне собственное отражение в зеркале и на фотографиях. Это производит на меня такой ошеломительный эффект, что я замираю, прислушиваясь к его словам.

Мне так хочется честно с кем-то поговорить. Узнать хотя бы немного правды. Такой, какой её видят те, кто меня окружает.

Я облизываю пересохшие губы, подаваясь к этому человеку чуть ближе.

— Но ведь они быстрее устранят меня после того, как я выйду замуж, — озвучиваю очевидное. Зачем им моё замужество — понятно.

Марине и тем, кто за ней стоит, я создаю только лишние хлопоты. К чему проблемы, если можно их закопать в землю.

Соломон одним глотком осушает свой бокал. Морщится, сжимая челюсть. Словно ему самому неприятна ситуация, в которую он угодил.

Почему-то уже не осталось сомнений, что он — мой отец. Но внутри ничего не ёкнуло от осознания того, что я наконец-то с ним познакомилась. Слишком поздно.

Но всё же интересно, каково ему осознавать, что он отправляет на плаху часть себя?

— Если ты откажешься, они сделают это сейчас, а если согласишься — то потом, сечёшь разницу? Твоя задача — выиграть время. На данный момент это самое ценное, чем мы обладаем. А там, может, что-то и изменится. К тому же никто не станет устранять тебя сразу после свадьбы. Слишком подозрительно.

Каждое слово противно жгло. Пугало, скручивая внутренности. Но эти ощущения как лакмусовая бумажка, показывающая мне, где спрятана истина.

— А тебе зачем всё это? — подаюсь ещё немного вперёд, словно намереваясь разглядеть каждую крапинку в серых глазах. Пробраться чуть дальше, заглянуть в мозг и распутать загадку.

Родственник смотрит на меня долгим взглядом. Тяжёлым, печальным, тревожным.

И мне показалось, сейчас я наблюдаю внутреннюю борьбу. С одной стороны, желание выбраться отсюда самому. С другой — зов крови, потребность защитить того, кого произвёл на свет. Пусть даже и не знал об этом.

— Поверь, я не хотел, — выдыхает сквозь зубы. — Жил последние годы спокойно, имел небольшой бизнес. Даже женщину нормальную нашёл. И тут неделю назад на пороге дома, того самого, в котором ты ночевала, возникла Марина Багрова. А я, знаешь, ведь уже успел расслабиться, отвык от разборок, должно быть, возраст берёт своё. И тут я понял, что моему мирному существованию пришёл финиш. Пробовала шантажировать меня. Недругов у меня навалом. Часть из них меня давно похоронили. А у другой я жил под носом. Но порой безопаснее всего находиться к врагам ближе. От судьбы-то всё равно не уйти. Вот и я не ушёл.

— И что же Марина потребовала?

Соломон пожал неопределённо плечами.

— Чтобы я повлиял на тебя. Как отец, — сверлит меня долгим взглядом, и я интуитивно догадываюсь, что Марине нужно зачем-то моё доверие.

Если не к ней, то к Соломону. Как к отцу. Но зачем же тогда он раскрыл передо мной свои карты? Или это какой-то его хитрый ход? Стоит ли ему верить? Или он ведёт двойную игру?

Встряхнула головой, понимая, что медленно схожу с ума.

Меж тем Соломон, наблюдая работу моей мысли, продолжил:

— Багровой давно известно, что ты не дочка Петра. Уж не ведаю, откуда эта баба всё знает. Полагаю, план у неё свой был с младшим братцем её покойного муженька.

Не сразу смысл сказанных слов дошёл до сознания. План? У Марины и Льва? Какой-то бред.

— Не верю! Что может быть общего у Льва и Марины? Зачем? Они же не могли поделить наследство Петра?! И Лев специально меня нашёл, чтобы я получила долю, причитающуюся мне как дочери Петра, за которую он меня считал!

Соломон какое-то время меня рассматривал. А затем принялся хохотать. Громко, уничижительно. Так, что мне остро захотелось его остановить. Закричать, ударить, выйти, громко хлопнув дверью.

— Много ты знаешь, девочка. — Отсмеявшись, Соломон откинулся на спинку кресла, продолжая усмехаться. — Уж не влюбилась ли ты в своего названного дядю?