Глава 50

Падаю обратно на его грудь.

А изнутри рвётся гнев. Разворачиваясь во мне ураганом.

Обида, боль, горечь. И я смотрю в его глаза, жалея, что не способна убивать. Потому что он, растоптав мои светлые чувства, уже убил меня.

И я больше так не могу. Я не выживу, если меня в очередной раз предадут. У кошки только девять жизней. И мои все исчерпаны.

— Много. Ты бросил меня, забыл? — Вырываюсь из жёсткой хватки. — И не имеешь права задавать мне вопросы. Теперь между мной и тобой может быть только секс. Иного я предложить не могу.

Лев замирает, будто я сообщила ему новость, которой он не ожидал. И следит за каждым моим движением, пытаясь разгадать новый ребус.

Встаю на ноги, понимая, что Леона вот-вот проснётся.

— Вера, — раздаётся моё имя позади.

И этот голос, полный горечи, заставляет меня замереть на мгновение. Непроизвольно потянуться назад, так, будто он набросил на мою шею верёвку. И тянет. И лишь усилием воли я накидываю на плечи халат и выскальзываю из комнаты.

Малышка посапывает, обнимая плюшевого медвежонка. Маленькая, беззащитная. Девочка, у которой есть лишь её мама. И мама должна быть сильной ради неё.

Нужно только смыть запахи секса и похоти.

Мышцы будто пластилиновые. Давно забытое чувство неги и расслабленности путает мысли. Подменяет желания. Хочется вернуться в постель, забраться под одеяло. Обнять Льва, вдохнуть его запах и делать вид, что всё хорошо.

Жаль, что это не так. А жить в иллюзиях я больше права не имею.

Закутавшись в банный халат, обнаруживаю в кухне Льва. Каким-то образом он выглядит так, будто не потел надо мной пятнадцать минут назад. Московский денди, одетый с иголочки.

Стоит у окна, изучая мой двор. И переводит на меня внимание лишь спустя мгновение.

— Я не бросал тебя, Вера, — морщится. — Я надеялся, что смогу всё уладить. И тебя никто не тронет.

— Как видишь, у тебя не получилось, — делано безразлично пожимаю плечами. — Как поживает Марина?

Руки дрожат, пока заправляю кофеварку и ставлю на плиту кашу для дочери. Меньше всего я хочу знать, как поживает эта психопатка.

— Она погибла в автокатастрофе, — ровным тоном информирует меня, побуждая взглянуть на себя. И я медленно перевожу на него контуженный взгляд.

Автокатастрофа. Как те, в которых она убивала меня?

Холодок проходит по спине от жуткой догадки.

— Это ведь не случайность? — уточняю.

Губы Льва ломает хищная улыбка.

— Я был на зоне, когда это произошло, — отводит взгляд, мешая разглядеть ответ на дне зрачков.

Смысл сказанного доходит не сразу.

Мозг потихоньку начинает закипать.

— Сколько лет? — уточняю пересохшим ртом.

Ощущая, что теряю опору, цепляюсь за столешницу пальцами. С плиты доносится запах гари.

Багров поднимает на меня свои завораживающие глаза. Внимательно следит за моей реакцией.

— Шесть лет с момента задержания, — сообщает спокойно. Как ничего не значащую информацию.

Пока в моей голове кавардак. Будто миксер в череп засунули и включили на максимальную мощность.

— Единственное, что я хочу знать, Вера. — Преодолевает разделявшее нас расстояние за одно моё моргание, сжимает руку чуть выше локтя, согревая своим теплом. — Леона — моя дочь?

И я смотрю в его лицо, видя, что ему важно узнать правду.

С одной стороны, я столько лет мечтала о моменте, когда смогу вернуть ему свою боль. Она копилась во мне все эти годы. Росла. Стоило лишь вспомнить, как он целует другую… И колючий, обжигающий яд сжигал мои вены соляной кислотой. Семь лет бесконечных, однообразных мыслей о мести.

И вот, выясняется, мир не такой, каким казался мне.

Только вот отголоски обиды осадком осели на дне.

— А если не твоя, то что, уйдёшь? — спрашиваю с замиранием сердца.

Кажется, в эту секунду ток моей крови остановился.

Зрачки Льва сузились до точки. Взгляд стал хищным. Опасным. Хват пальцев на моей руке — жестче. До боли.

— Вера, я… — Лев с шипением выдыхает сквозь стиснутые зубы. — Я сдохнуть хотел, когда мне сказали, что тебя больше нет. Понимаешь? Ты ко мне хотя бы что-нибудь чувствовала, если так легко сбежала? Взяла и вычеркнула меня из своей жизни. Как ты жила эти годы? Не вспоминала обо мне? Судя по твоему удивлению, даже не искала никакой информации обо мне.

Тепло сладким ядом расползается по нутру, наполняя меня давно забытым ощущением счастья.

Я так предательски таю от этих признаний. Его слова подобны заживляющей мази для моих ран. Охлаждающие жгучую боль.

— Нет, не искала, Лев. Я сожгла все мосты. Ради дочери. Я не хотела ей той жизни, которой я жила. Понимаешь? Я знаю, что значит жить без родителей. Нет ничего больнее этого. И я не готова была жертвовать ей ради тебя. Я люблю дочь больше жизни. Я умру ради неё.

На глазах появляются слёзы. Ком в горле растёт. И ко мне словно вновь возвращается та слабость, которую я всегда испытывала рядом с ним. С сильным мужчиной. Но это так опасно — позволить ему подхватить себя, если буду падать.

— А я умру ради тебя, Ромашка, — тихо сообщает, убирая непослушную прядь волос от лица.

И что-то есть в этом жесте. Щемящее. Болючее. Заставляющее меня сломаться. Разреветься от давно сдерживаемых чувств.

Утыкаюсь в его белоснежную рубашку, ощущая, как вместе со слезами высвобождается тянущая, давящая, острая боль. Как развязывается этот комок из сожалений, воспоминаний и горечи.

Цепляюсь за него.

— Вера, — обнимает меня, так крепко прижимая к себе, что мне кажется, я могу раствориться в нём. Превратиться в одну частицу.