16 часть.

Солнце уже осветило комнату, и я сижу за столом на кухне, завтракая вместе с мамой и папой.

Мама улыбается мне, а отец уже допивает чашку кофе, погруженный в утренние новости в телефоне.

Мама, как обычно выглядит нежной и теплой, ласково подмигивает мне, очевидно, заметив моё отличное настроение.

Отец, однако, выглядит чуть более задумчиво, время от времени кидая взгляды на меня поверх своей чашки с кофе, словно внутренне всё ещё борясь с мыслью, что его дочка встречается с уличным парнем.

— Пап, как на работе дела? — спрашиваю я.

Отец откладывает телефон, сглатывает кофе и выдыхает, на лице усталость, но он старается не показывать её при мне.

— Нормально, — он качает головой. — Завал, конечно. Этот новый проект. Но справимся.

Я замечаю напряженный его взгляд и быстро перевожу тему, чтобы разрядить обстановку:

— Да уж, работы всем хватает. Кстати, мам, ты обещала рецепт того пирога с вишней рассказать!

Мама тут же оживляется:

— Ах да! Это же бабушкин рецепт.

— Девочки, вы же помните моего близкого коллегу? — вдруг говорит папа. — Степана. У его сына Никиты сегодня день рождение. Он приглашает всех нас к себе.

— Почему бы и нет? Сколько лет ему уже? — искренне интересуется мама.

— Ему уже двадцать. Я видел его пару раз в офисе, хороший парень.

— Это тот десятилетний мальчик, который постоянно плакал и прятался за маму? — хихикаю я.

— Он ещё в детстве был эмоциональным. Но сейчас уже другой парень.

Я не могу больше держать лицо и просто хохочу, прикрывая рот ладошкой.

Мама удивлённо смотрит на меня, чуть качает головой, а отец, всё ещё хмурящийся, наконец-то не выдерживает:

— Хочешь сказать, ты до сих пор помнишь этого сопливого карапуза?

— Он постоянно лил слёзы, пап! — улыбаюсь я. — Конечно я его помню.

Никита Соловьёв. В памяти сразу же всплывают детские воспоминания с этим сопливым мальчиком. В голове пронеслись образы маленького Никиты и его вечных слез. Он всё время прилипал, просился играть в какие-то детские игры, плакал, если что-то не получалось.

Я уже полностью отвлеклась на воспоминания, когда голос отца вдруг прерывает мои мысли:

— Поля, ты меня слышишь вообще?

— Да, пап, — вырываюсь из мыслей и киваю. — Давайте пойдём.

***

Среди шума школьной столовой, мы с ребятами сидим за столом. Макс сидит рядом и целует меня в шею. Гора шутит. Ренат и Серый спорят о последнем куске пирожка. Шум столовой, звон тарелок, смех — всё сливается в единый гул. Мои щеки горят от поцелуев Макса, который явно наслаждается моим смущением.

Ренат раздражённо тянет пирожок к себе:

— Я ж тебе сказал: это моё! Я три дня диеты держал!

Серый язвительно фыркает:

— Ага, «держал». Видел я твои диеты» — два бургера вчера у киоска!

Макс вдруг прикусывает моё ухо и шепчет:

— Может, свалим отсюда? А то мне кажется, — помахал пальцем на спор из-за еды, — скоро будет мордобой.

Я бросаю взгляд на спорящих друзей, которые уже почти готовы перейти к кулакам, и чуть киваю Максу, пряча улыбку:

— Хорошо, пошли.

Мы выходим из столовой и Макс тянет меня за лестницу:

— Куда это ты меня тащишь?

Он резко разворачивается, прижимая меня к стене под лестницей. Его пальцы вцепляются в мою талию, а глаза горят так, что у меня перехватывает дыхание.

— Ты правда не догадываешься? — его голос низкий, с хрипотцой.

— Макс, нас же могут увидеть!

Но мой протест теряется где-то между нашими губами, когда он целует меня так, будто это последний поцелуй в его жизни. Шум столовой, крики друзей — всё растворяется в этом моменте.

Макс целует меня так жадно, будто хочет полностью поглотить: губы ласково дерзят губами, зубами, языком. Его руки сильные, как сталь, удерживают моё тело на своих сильных руках, буквально вжимая в стену под лестницей.

Он отодвинулся на секунду, чтобы перевести дух, и тут же вернулся к поцелую с новой силой.

— Я так долго этого ждал, — прошептал он между поцелуями, — и я почувствовала дрожь в его голосе.

Наше дыхание смешалось воедино — горячее, прерывистое. Нам уже было всё равно на весь мир вокруг.

— Максим…

На миг он оторвался от моих губ, тяжело дыша. Он пристально смотрел на меня.

— Повтори моё имя ещё раз.

Я тяжко дышала, стараясь успокоить сбившееся сердце.

— Макс…

Я чувствую, как его губы снова находят мои, жаркие и требовательные. Его руки скользят под моим свитером, пальцы оставляют огненные следы на коже.

Он сводит меня с ума. Эти руки, эти губы.

Мы оба тяжело дышим, губы припухли от поцелуев. Макс всё так же удерживает меня на своих коленях, а я прижимаюсь ближе, чувствуя, как бешено бьётся его сердцебиение. В воздухе ещё чувствуется напряжение между нами, жар губ и прикосновений всё ещё будоражит тело до края.

Мы сидим близко, пульс медленно понемногу возвращается в норму. Я не спеша веду пальцем по его скуле, чувствуя под кожей напряжённую челюсть.

Макс вдруг резко поворачивает голову и ловит мой палец зубами — нежно прикусывая. В его глазах смесь предупреждения и вызова.

— Не нравится? – шепчу я.

— Нравится.

Наши губы почти касаются друг друга, дыхание смешивается в горячий туман. Он ведёт носом от моей щеки к щеке, будто пробуя запах, и я чувствую, как воздух в лёгких словно зажигается.

Его голос словно камень по стеклу:

— Ты такая красивая.

— Правда? — искренне удивляюсь я. – Даже волосы мои нравятся? А я как раз думала, может мне перекраситься.

— Не смей, Птичка. Тебе идёт твой цвет, это не обсуждается.

— То есть, тебе нравятся блондинки? – хмыкаю я.

— Шатенки, блондинки, брюнетки... Мне нравишься только ты. А цвет волос вообще последнее, на что я смотрю.

Я кладу голову ему на плечо и говорю:

— Сегодня у нас не получится погулять. Я иду на день рождение к другу отца.

— С предками?

— Угу.

— Че обязательно надо идти?

— Да, у их сына день рождение.

— И сколько этому пацану лет?

Я хихикаю, зная, что Макс ревнует и кокетничаю с ним:

— Моего возраста. Он такой красивый.

У Макса сжимаются кулаки от моих слов, и его челюсть каменеет. Но голос звучит слишком ровно:

— Да? И он че, ещё и богат?

Я не могу удержаться от улыбки, видя его реакцию.

— Да, он довольно обеспеченный. Но знаешь, есть одно «но»…

— И какое это «но»?

На секунду мне хочется продолжать дразнить его, но я вижу, как сжимаются кулаки у Макса, и понимаю, что стоит остановиться.

— Ну, он не такой горячий, как ты.

Макс резко притягивает меня к себе, его дыхание горячее на моей щеке.

— Запомни, Птичка, — голос низкий, почти рычание, — никакие бабки его не спасут, если он посмотрит на тебя не так.

— Максим, я же шучу. Я даже не видела его. Мы в последний раз виделись в детстве.

Он хмуро морщится, будто раздражённый кот.

— Ага.

— Ну Максим.

— А если вдруг этот сынок дружка твоего папы всё-таки окажется симпатичным, ты мне сразу пишешь «SOS». И я приезжаю. С вилами и факелами.

Я смеюсь. Макс не сдерживает улыбку. Его пальцы перебирают мои волосы, а в глазах теплеет.

— Но факелы я уже заказал. На всякий случай.

— Конечно, милый. И факелы, и цепи, и кандалы на случай, если он вдруг слишком красивый. А ещё хочу рога и мишень с изображением его лица.

Макс резко хватает меня за подбородок, наклоняя лицо к себе. В его глазах горит смесь раздражения и восхищения.

— Птичка, ты специально доводишь меня, да?

Но я вижу — уголки его губ дёргаются. Он еле сдерживает улыбку.

Я притворно вздыхаю:

— Это же моя святая обязанность — проверять твои нервы на прочность.

— Тогда готовься — я проверю каждое твоё «SOS» лично. С цепями.

— Макс, по-моему ты мазохист, — смеюсь и встаю с его колен, поднимаясь по ступенькам.

— Ты вообще вообрази себе, какие у меня будут мысли, когда мне придет сообщение в четыре часа утра со словом «SOS»? Я сразу окажусь у тебя под окнами с кнутом и ошейником.

— Боюсь спросить, зачем тебе ошейник?

Я снова смеюсь, представляя Макса, стоящего у меня под окнами с ошейником в руках.

— Птичка, я бы использовал его для того, чтобы держать тебя в узде. В буквальном смысле.

— Макс! — я шлёпаю его по плечу.

Он мгновенно ловит мою руку в воздухе, пальцы крепко смыкаются вокруг запястья, явно наслаждается моим возмущением.

— Перегнул, да? Тогда готовься к моей «воспитательной программе».

— Ты ненормальный, — фыркаю я.

— Но тебе это нравится, – ухмыляется Макс.