Глава 5

Виктор

Когда вез демоницу до дома, старался смотреть на дорогу и только на дорогу. Потому что стоило лишь отвести взгляд в сторону, как я напрочь забывал обо всем. И где руль, и где ручник, и где газ. У машины. А главное, где тормоза. У меня.

Карина… Кари… Невыносимая и невероятная. Она одним своим видом умудрялась вышибить мозги навылет. А уж танцем… И какого хрена решил произвести на нее впечатление? Производитель, твою мать… Теперь от этого желания выпендриться в штанах было тесно. Хотелось остановиться у обочины и… Как минимум узнать вкус губ демониы. Как максимум — ее всей. Целиком.

Только мешало одно «но». То самое, которое отличает мужика он муд… Не очень мужика. Первый никогда не станет решать деловые вопросы через постель. А у нас с Кариной все выходит очень по-деловому.

И когда остановил машину у подъезда, то не стал спрашивать у Карины номер телефона. Впервые — именно потому, что девушка мне понравилась. Потому что иначе обязательно позвоню. Или напишу… И приглашу… Ведь, судя по тому, как она прижималась ко мне в ресторане, Кари была бы не против углубить знакомство.

Чертовка, и не подозревая о моих мыслях, отстегнула ремень. А после сухо попрощалась, подхватила букет и, когда я открыл дверь машины и предложил руку, оперлась на нее, чуть поморщившись, а затем, как спрыгнула, и вовсе скривилась.

М-да… Может, я и погорячился с «была бы не против». Усмехнулся про себя: похоже, зазнался. То, что осечек с девушками раньше не случалось, еще не значит, что ты всем нравишься. Этой бестии вот выходит, что нет.

Посмотрел в спину удалявшейся демонице. Уверенная походка, высоко поднятая голова… Такая и на костер взойдет, как на трон.

Уже хотел было запрыгнуть в машину, как из подъезда вальяжно вышел какой-то тип с пакетом мусора. Едва Карина увидела его, как радостно замахала рукой и крикнула:

— Юрик!

Толстяк залыбился в ответ и, сверкнув единственным глазом (второй уже, похоже, выбили), отозвался:

— Ого, ты сегодня рано! Подожди тут, я сейчас выкину, — при этих словах он тряхнул пакетом, что держал в руке, — и вместе в квартиру пойдем. А то я после укола опять обо все углы башкой бьюсь: ни икса не вижу.

— Давай, жду, — махнула рукой Карина, ну точно супруга, провожавшая своего пирата в дальнее плавание до мусорного бака.

Я, глядя на эту идеалистическую картину, лишь сплюнул. Запрыгнул в машину и дал по газам. Покрышки взвизгнули, и мы сорвались: джип — с места, я — с резьбы. Хотя с чего было бы злиться? Авансов мне эта Карина почти не давала. Ключевое здесь «почти», ну да ладно, танец не в счет. Может, просто подразнить решила. Или тоже, как и я… Показать, что не только переминаться с ноги на ногу умеет. Но вообще, это суккубо (и сугубо тоже) личное дело демоницы. И не стоит вникать, какая ей вожжа под хвост попала. Факт в том, что у нее кто-то есть.

Но чем больше я пытался себя убедить, что все, что ни делается, к лучшему, эта зараза журналистская из башки не шла, как и сон. И это после такой-то смены! Так что я, приехав домой, прокрутился на кровати до ночи, а потом плюнул, вышел из дома и…

Что ж… Этой ночью я хорошо попотел, а под утро даже стонал. Последнее — из-за прострелившей поясницы. Зато наколол дров для камина если не на всю зиму, то на половину уж точно.

Рыжая, что сидела все это время на пеньке и, свесив свой пушистый хвост, смотрела на меня, как на полного идиота, потянулась, осуждающе мяукнула и спрыгнула на землю. А затем нехотя прошлась рядом со штаниной. Не потерлась, скорее мазнула гибким телом о лодыжку и, задрав морду прищурилась, намекая, что такую заботливую кису нужно покормить, пока она не пошла искать еду сама. В такие моменты эта пушистая зараза напоминала дракона. Огнем, правда, не плевалась, но пыхтела, урчала, кусалась, а ещё сеяла хаос и разрушения, сметая ударом хвоста пусть не замки, а лишь кружки, но зато вдребезги.

— Иди за мной. Покажу тебе мир, полный тайн и чудес, — выдохнул я и направился в дом, где, открыв холодильник, достал для киски ее любимую отварную.

А затем принял душ и наконец почувствовал, что хочу спать. Наваждение под именем Карина развеялось… Но когда уже лежал в постели, рука потянулась к телефону и… Как, она сказала, ее фамилия? Поддубник? Редкая. Надо бы загуглить…

Зевнув, залез в сеть, ввел запрос. Браузер на раз выдал целый список. Ничего себе! Сколько статей… Листая очередную, я не заметил, как отрубился.

Карина

Просматривая очередное видео, я поймала себя на мысли: раньше, думая о любимом, юные девы томно вздыхали, глядя в окно. В наш практичный век они тоже смотрят. И тоже в окно. Браузера. И чекают страницу бойфренда.

Правда, я думала, что уже нахожусь в том возрасте, когда выискивают подвохи не в парне, а в ипотечном договоре. Однако же… рассвет я встретила, глазея на Воронова. Точнее, на то, как он со своим расчетом тушит очередной пожар. А ещё за это время узнала много нового и жизненно важного. Что ж, Воронов не соврал: канал был не просто развлекательным. Может, и вправду удастся убедить начальство, что не стоит его закрывать.

А вот мне глаза закрыть стоило, если я хотела хотя бы немного поспать… Широко зевнув, забралась под одеяло. Впереди был трудный день, который начался с рассветом.

Тот вошел в комнату с ноги через окно. Один из солнечных лучей ударил мне прямо в глаз. Я крутанулась на диванчике, пытаясь выставить блок из одеяла, но куда там… Откуда-то еще взялась романтически настроенная муха… Из тех, которые постараются изо всех сил… Пробудить в тебе если не любовь к утру, то желание убивать.

Зато я проснулась за полчаса до будильника с жаждой крови. Только вот подходящих орудий казни под рукой не было. Пришлось идти на кухню, где у Юрика была целая стопка периодики. За выбором из этой пачки подходящей газеты меня и застал Юрик.

— Решила почитать с утра пораньше? — осведомился он, позевывая.

— Почтить, — поправила я, — светлую память одной крылатой заразы. Достала меня жужжанием.

— А-а-а-а… Тогда возьми вон ту. — И приятель указал взглядом на другое издание. — Там рядом с моей статьей есть отличный некролог…

Я на это лишь усмехнулась, но оружие ближнего боя заменила и минут пять вместо зарядки гонялась по комнате за мухой. Наконец месть свершилась, я выдохнула и с чувством удовлетворения опустилась на диван.

Мой взгляд остановился на цветах. Тех самых тюльпанах от Ворона. Вчера я поставила их в трехлитровую банку с мыслью, что должны отойти. А в мир иной или от обезвоживания — это уж как повезет.

Букет оказался то ли очень везучим, то ли живучим, но гордо поднимал свои бутоны, словно назло всем неприятностям. И я решила, что тоже сегодня буду как он. Стойкой и несгибаемой. Правда, решимости моей хватило ровно до порога. Когда я уже оделась и дело дошло до прихожей. Точнее, до туфель. А ведь когда покупала, они были удобными, но, видимо, их комфорт имел гарантийный срок, который я превысила. И они мне за это отплатили. Особенно им удалась боль в ногах, когда я шла от джипа Ворона к дому. Каких мне тогда усилий стоило сохранить прямую спину и ровную походку от бедра. Отчего-то захотелось, чтобы этот пернатый мной залюбовался. А он, гад, взял и газанул! И все мои каблуковые страдания оказались напрасны.

От этих мыслей надевать лодочки, которые с легкостью могли бы стать гордостью инквизиции и хитом среди орудий пыток, не захотелось вдвойне. Я посмотрела на кроссовки, в которых и заявилась к Юрику на постой, и… Между дресс-кодом и ногами я выбрала вторые. Потому как они мои, а правила — министерские.

А чтобы не попадаться на глаза начальству и коллегам, я постаралась быстро юркнуть в свой кабинет. Про последний по министерству упорно ходил слух, что он отжалован мне как любовнице Олега Валентиновича.

Я же, уже давно убедившись, что со сплетнями бороться бесполезно, просто их игнорировала. А вот пришедшие ответы по сдаче квартир в аренду — не стала. Вчера вечером, после написания речи для начальства и просмотра видео одного огнеборца, я все же волевым усилием дошла до сайта объявлений и выбрала несколько подходящих вариантов. А заодно обрадовала хозяйку затопленной квартиры, что скоро заберу вещи и съеду.

Одним словом, начало дня у меня ознаменовалось решением не только рабочих вопросов, но и квартирного. По последнему я общалась так активно, что на мигнувший очередным сообщением телефон уже нервно дернула глазом. Но оказалось, что это антиквар жаждала поговорить.

— Привет! — отозвалась знакомая, едва я набрала ее номер. — У меня для тебя есть отличная новость по привлекательной цене.

— Звучит как коммерческое предложение, — усмехнулась я в трубку.

— Это оно и есть, — согласилась Лиза и пояснила: — Помнишь, ты меня спрашивала о картине и у нас речь зашла о Бешметове?

При этих словах я подобралась, как гончая. Даже дышать стала через раз. Однако волевым усилием задавила в себе азарт и, припустив в голос прохладцы, произнесла:

— Да… Он, кажется, скупает шедевры.

— Верно. И сейчас Львович приехал к нам за вечером.

— Полным романтики? — не удержалась я от иронии, припомнив вчерашний разговор Фаины Вобловны и коллекционера.

— Полным бабла, — фыркнула прагматичная антиквар. — Тьфу на тебя, Поддубник. Умеешь ты опошлить возвышенные денежные идеалы до низменных сентиментальных чувств.

— Ну извини, исправлюсь. Так что это за вечер такой прибыльный? — поинтересовалась я.

— Ты верно сказала. Очень прибыльный. Потому что он кисти Брюллова.

— Так, стоп. Ты о картине? — дошло до меня.

— Конечно, — возмутилась Лиза. — Полотно «Вечер в Неаполе». Оно считалось утерянным, но сейчас, по слухам, всплыло в нашем городе… И сегодня ночью среди ценителей искусства разнесся слух о закрытом аукционе…

— И ты на него идешь? — выдохнула я.

— Меня не пригласили, — сухо отозвалась Лиза, и стало понятно: это женская месть! — Так что о времени и месте я ничего не знаю. Да и все это на уровне слухов…

«О которых в органы заявлять не обязательно, а вот знакомому журналисту по секрету и с выгодой для себя — можно и нужно», — закончила я мысленно речь Лизы.

— Сколько? — поинтересовалась я о цене информации.

— Ну. Деньгами я не беру, а вот реклама моему салону не помешала бы… Статья там… Баннер на официальном сайте издания …

— Знаешь, я сейчас работаю уже не в редакции, а в пресс-службе. Занимаюсь пожарами и прочими чрезвычайными ситуациями. Так что если запустить рекламную статью, то только в контексте того, что у тебя в антикварном салоне образцовая система пожаротушения и безопасности…

— Поддубник, ты сволочь! О таком надо предупреждать заранее! — в сердцах рявкнула Лиза.

Антиквар возмутилась в лучших традициях обманутой девицы с пышными прелестями, которая рассчитывала на горячую ночь со знойным красавцем и думала, что у него внушительный и гордый… срам, а там оказалась так… срамулька.

— Но я могу попросить о рекламе у своего знакомого. У него приличный блог…

— Хорошо, — произнесла знакомая тоном «с паршивой журналистки хоть статьи клок… в смысле пост».

Мы еще некоторое время проговорили о моей расплате за информацию, я пообещала скинуть Лизе черновик поста с ее салоном. Сама же меж тем прикидывала, как лучше попросить Юрика о том, чтобы он тиснул пост к себе в канал. К слову, последним приятель жутко гордился. Еще бы, столько читателей! «Почти как зрителей одного Ворона», — подумалось вдруг.

Только вот как Вик собирал аудиторию — я не знала, а как Юрик вкладывался в свое детище — была в курсе. Приятель едва ли не каждый день публиковал там записи. И не пару строк с фото еды. Нет. Интересные статьи, исторические, сдобренные юмором и сарказмом. Серьезные обзоры. Иронические наблюдения, основанные на богатом жизненном и профессиональном опыте.

Канал для Юрика был не второй работой, а лишь другой гранью его настоящего призвания. Журналистики. Ей приятель никогда не изменял и даже не думал разводиться. Вот с двумя женами — да, разошелся, как и с кучей подружек. Но с профессией — никогда!

Вдруг и для Ворона все так же?

Я в задумчивости постучала пальцами по столешнице, уже понимая: вляпалась! Вот была у меня такая черта: я не могла пройти мимо. Проигнорировать. Часто чужое воспринимала как свое. Это порой мешало жить, но именно из таких историй и рождались настоящие репортажи, когда хотела помочь в беде и рассказать о ней. А порой я зубами вгрызалась во что-то, выискивая несостыковки, проводила журналистские расследования, как с делом о тех же минводах…

Именно из-за этой черты характера я сейчас отчетливо поняла: сделаю все возможное, чтобы помочь Ворону. Несмотря на то, что он меня бесит. Потому что закрывать его канал — это неправильно. И ставить перед выбором — работа или видео — тоже. Ведь Вик — отличный пожарный. В этом я убедилась сама.

Так. Решено. Сегодня же вечером поговорю с главным об огнеборце и постараюсь убедить… Правда, для этого нужно было освободиться пораньше. А дел, как всегда, до… и больше! Поэтому пришлось работать в усиленном режиме, который называется «Карина на боевом взводе». Зато в половине пятого я была уже всё: и свободная, и слегка дохлая.

И, встав из-за стола, отправилась на охоту. Только вот оказалось, что начальство в своих исконных угодьях сегодня не водится, а мигрировало. Куда? В теплые края телецентра, под яркий свет софитов, обсуждать горячие темы и отвечать на жгучие вопросы в прямом эфире.

Так что я зря торопилась. Теперь вот придется убивать время до приема у врача. Я и так записалась на самое позднее, с запасом, чтобы точно не опоздать к госпоже Льдовой. Вариантов было два: остаться у себя в кабинете или прогуляться. Но я по опыту знала, что стоит только чуть задержаться на работе — и обязательно что-нибудь да прилетит. И это точно не премия. Так что, если есть возможность уйти пораньше, нужно ей воспользоваться.

К тому же меня не оставлял в покое вечер. Правда, какой именно: вчерашний, когда я шпионила за Бешметовым, или Брюллова, о котором сегодня поведала Лиза, — я еще не определилась. И пока мозг думал, моя Жозефина Павловна (а именно так именовал пятую точку один из классиков) приняла решение. Ноги сами понесли меня в сторону музея. Осознав это, я не стала менять курс и сворачивать с пути духовного обогащения, приобщения к искусству и… добыче информации.

Только решила, что пешком добираться буду долго, потому, дойдя до ближайшей остановки, села на маршрутку.

Когда же я наконец добралась до музея, то выяснилось, что тот работает, несмотря на пожар в выставочном крыле. Выгоревшая часть была опечатана. А вот центральная, не пострадавшая — распахнула двери для посетителей и радовала тех несколькими экспозициями.

Правда, билет на те я не купила, вместо того разговорившись со скучавшей у входа контролершей. Дама была уже немолода и охотно поведала мне и свои впечатления о случившемся, и сожаления о сгинувшем новеньком ремонте, завершения которого так ждали, и негодования по поводу пожарных. Последние, по ее мнению, были сущими проходимцами: могли бы и приехать пораньше, а не через семь минут, и потушить побыстрее… А ещё до того, как все загорелось, постоянно нервы трепали со своими планами эвакуации, сигнализациями, проверками и прочим… А у музея все в порядке!

— И даже проводка? — позволила усомниться я и добавила наугад: — Ведь она, по версии следствия, стала причиной пожара.

— Да вы что?! — возмутилась пожилая тучная дама, всплеснув руками, и категорично добавила: — Быть такого не может. Наш электрик, Евгений Маркович, знает свое дело. У него не могло случиться никакого замыкания, вы что-то путаете. Он никогда не ошибается.

Произнеся это, она поджала губы и, гордо вскинув голову, увенчанную гулькой седых волос, посмотрела на меня уничижительно. Но взгляды не копья — глаз не выбьют и селезенку не проткнут. Так что я проигнорировала все пламенно-матерные взоры и уточнила:

— Так-таки никогда?

— Он бывший сапер, — с гордостью отозвалась билетерша. — И вам, милочка, должно быть известно, что люди этой профессии могут допустить ошибку лишь один раз в жизни, — гордо задрав нос, закончила она тоном: «Вот, человек делом настоящим занят, не то что ты, финтифлюшка!»

Я же, поняв, что ничего больше толкового не узнаю, спросила, где можно найти хранительницу музея.

— А чего это вам от Фаины Александровны надо? А?! — пошла в атаку дама, видимо обидевшись на меня за музейного электрика.

— Задать пару уточняющих вопросов. Могу показать удостоверение, — с этими словами я полезла в сумку, чтобы найти журналистские корочки.

Но билетерша поняла мои слова по-своему.

— Так бы сразу и сказали, что из органов, — недовольно фыркнула она и добавила: — А хранительницы сегодня нету.

— Она уже уехала? — спросила я, подумав, что не везет мне сегодня на начальство — и на свое, и на чужое. Оно от меня так и норовит удрать.

— Увезли, — припечатала дама и присовокупила: — На скорой из дома. Сын позвонил, сказал, что утром к матери заехал, а той плохо. Довели Фаину Александровну с этим пожаром…

Дама еще что-то говорила, а я вспоминала подслушанный накануне разговор. Во время него хранительница музея не выглядела больной. Да и вообще она мне показалось той, кто сама способна довести до нервного срыва, а то и могилы, но никак не наоборот.

Под ложечкой засосало от какого-то смутного предчувствия. Я была убеждена, что наш мир — кружево, сотканное из миллиардов судеб. Те связаны друг с другом. Порой — в тугие узелки, иногда — в воздушные петли, или вовсе это лишь мимолетные пересечения. И в этом рукоделии вселенского размаха предчувствие есть не что иное, как напряжение этих нитей.

Жаль, что я не могла предугадать, на что в этот раз сработала моя интуиция. На обрыв? Затяжку? Или на грязное пятно, портящее вид ажура? Эх… Если бы можно было влиять на все эти колебания… Тогда итог расследования был бы предсказуем и неотвратим. Как линейная алгебра в средней школе.

Но увы… В реальности возможны варианты: страшная тайна может с одинаковой вероятностью как вскрыться, так и уйти в могилу или… стать неврозом. Меня бы больше всего устроил первый вариант, поэтому я задала еще один вопрос:

— А в какую больницу увезли Фаину Александровну?

— Во вторую, что на Садовой, — отозвалась дама и осуждающе продолжила: — Но беспокоить больную — это кощунственно. Вы лучше к Ирочке обратитесь. Она в курсе всего и ответит на ваши вопросы.

— А Ирочка — это кто? — приподняв бровь, спросила я.

— Реставратор, — сухо ответила билетерша и, похоже, что-то такое увидев на моем лице (хотя, скорее, домыслив в воображении) и словно желая защитить неизвестную мне Ирину, выдохнула: — У нее просто золотые руки. Даже с самым сложным восстановлением справятся.

Я поднапрягла память, припомнив милую брюнетку в больших очках, которую увидела во время пожара. Она тогда еще выглядела, как вчерашняя школьница.

При второй встрече она показалась мне старше. То ли дело было в заляпанных краской фартуке и косынке, то ли в усталом взгляде… Одним словом, сегодня Ирина выглядела как человек того возраста, в котором уже сложно понять, что у тебя упало: самооценка, сахар или серотонин.

Узнав, что я заглянула к ней задать пару вопросов, реставратор со стуком поставила на стол небольшую бутылку темного стекла, которую держала в руках, и произнесла:

— Следователи уже заходили ко мне вчера. Я им все рассказала.

Я бросила взгляд на сжатые кулаки девушки, на то, как она вся словно подобралась, ощетинилась, и поняла: оперативнику она ничего не скажет. Хорошо, что я им и не была.

— Да я, собственно, и не из полиции, чтобы сыском заниматься, — отозвалась миролюбиво и отметила, как опустились плечи у Ирины, а пальцы разжались. Хм… Интересненько: у нее в принципе на дознавателей аллергия или она не любит их только в последнее время? — Я из пресс-центра МЧС. Мне нужно написать небольшой обзор со слов очевидцев о случившемся. Формально, для галочки…

На последней фразе усмехнулась про себя: вот ведь девица эта — Галочка. Сколько для нее делается всего! А нет чтоб для Анечки, Танечки, Кариночки…

Реставратор же, и не подозревая о моих мыслях, кажется, вообще успокоилась, потому как, облегченно выдохнув, произнесла:

— Если честно, то и рассказывать особо нечего. Особенно для этого вашего обзора…

— Совсем? — Я улыбнулась. Дружески. Располагающе. Хотя внутри ощутила, как натягиваются до предела нервы. Это тоже была часть моей работы — уметь управлять эмоциями. Своими и чужими. Вызывать доверие или провоцировать. Чтобы заставить человека не просто говорить с тобой, но и быть честным. Даже если он этого не хочет. — А о том, как испугались, как побежали, что услышали: сирену или там, может, взрыв какой… Мне не нужно все с точностью до минуты. Главное — что вы чувствовали, как действовали…

Я закинула удочку, сместив акценты. Позволила реставратору ощутить себя в безопасности. Ведь большинство обманщиков думает: что может быть нейтральнее, спокойнее и надежнее, чем рассказ о чувствах? Это не хронометраж, на котором могут подловить. Не подробное описание всех выдуманных деталей. И не перечисление своих действий в обратном порядке. К слову, последнее — самое сложное.

Ведь наш мозг так устроен, что ложь он воспринимает линейно — от начала до конца, а просьба рассказать, как все было, от итогов к началу вызывает ступор. Кстати, именно на этом порой прокалываются даже маститые врали.

Ирина же не выглядела прожженной аферисткой. Но кто знает…

— Что я чувствовала? — произнесла она как-то даже слегка растерянно. — Испуг. Я правда мало что помню. Взрыв — да, звук тревожной сигнализации — тоже. И как бежала по задымленному коридору. Потом оказалась на улице и услышала уже пожарные сирены. Я как в ступоре была, если честно. И только когда заливать все начали, поняла, что нужно было забрать с собой картину, над которой работала. Она бы тогда не сгорела… Но я так перепугалась, что себя не помнила. И руки дрожали.

— Но сейчас все позади. И руки у вас уже не дрожат?.. — полувопросительно произнесла я, разглядывая несколько картин, что были в реставраторской. Две из них лежали на огромном рабочем столе. А одна, небольшая, стояла на мольберте и, судя по бликам краски, была ещё совсем свежей. — Они ведь главное для художника.

— Да, главное, — согласилась Ирина и, смущенно поправив очки, добавила: — Только я не художник, а реставратор. Хотя, бывает, пишу. Для себя.

— Вот эта картина ваша? — догадалась я, кивнув на мольберт с холстом, на котором были изображены обрывистый берег моря, зелень травы под сенью дуба на переднем плане. Вдали парусник.

— Да, недавно писать закончила, — ответила Ирина и чуть закусила губу.

Я не была знатоком живописи, но дедушка — ценитель искусства — раньше часто по выходным водил меня по музеям, так что общее представление о полутени, перспективе и обилии воздуха и света имелось. Так вот, могла с уверенностью сказать: по всем перечисленным пунктам в работе художницы был идеальный баланс. Только этого я говорить не стала, опасаясь, что Ирина насторожится. Поэтому, подойдя поближе к мольберту, встала рядом с этажеркой, на которой стояли краски, скромно произнесла:

— Красиво. А главное — понятно. А то я, если честно, не понимаю современное искусство с его кляксами и абстракциями…

Постаралась, чтобы это прозвучало подкупающе, так, словно мы были просто хорошими знакомыми.

— Я тоже к авангарду не очень. Даже диплом защищала по эпохе романтизма в русской живописи… — произнесла она.

Вот только странность: если первую часть фразы реставратор сказала чуть ли не с гордостью, то под конец словно спохватилась, что сболтнула лишнего.

Я невольно насторожилась, сделала шаг и…

— Осторожнее, вы сейчас запачкаетесь! — воскликнула Ирина, заставив меня замереть. Я осторожно посмотрела вбок и увидела: поздно. Я задела бедром лежавшие на полке грязные кисти — на светлой ткани осталось темное пятно. — Подождите, сейчас уберу, — засуетилась Ирина. — Хорошо, что я пишу гуашью, ее легко убрать. Если бы масляная, то тут все гораздо сложнее…

Ирина тараторила, выводя мне ваткой краску с ткани. Пара минут — и брюки были как новые. Словно чистый холст — бери и пиши…

Мысль мелькнула на краю сознания яркой вспышкой. Я постаралась ухватить ее, и… взгляд зацепился за настенные часы. Стрелки показывали: еще пять минут — и я начну опаздывать к врачу. Черт! Почти пришедшее озарение сбежало от меня, как молоко с плиты. Без шанса догнать и поймать. Так что я наскоро попрощалась с Ириной и поспешила в клинику.

Причем я по пути так разогналась, что в кабинет влетела на полной скорости, как торпеда. Врач, глядя на то, как я ураганом промчалась от дверей до стула, предназначенного для пациентов, лишь усмехнулась:

— Обычно так спешат те, кто уже рожает.

— Я ещё нет, но начинать тренироваться никогда не поздно, — отозвалась я и выдохнула. Уф. Успела. И, лишь осознав это, вспомнила, что не поздоровалась. — Добрый вечер!

— И вам добрый! Карина Поддубник, как я понимаю? — уточнила женский доктор, сверяясь с монитором.

Я лишь кивнула, как-то враз оробев. Состояние для меня было непривычным и почти забытым: стеснение приходило ко мне нечасто. Реже и удивительнее (с учетом вечного дефицита в бюджете редакции) был только приход годовой премии на карту.

Да, для многих… Да что для многих, почти для всех Карина Поддубник была решительной, пробивной, бесстрашной, всегда закованной в броню сарказма и готовой дать отпор. Я так и шла по жизни: с опущенным забралом добивалась поставленных целей. За моей спиной говорили: сильная женщина.

Но быть такой нелегко. Потому что если ты плачешь, то лишь внутри, отключив телефон, закрывшись одна в пустой квартире. С надрывом. Крича в пустоту раненным зверем. А после этого смахиваешь слезы, берешь себя в руки, чтобы на утро следующего дня улыбаться окружающим. А может, и злиться, негодовать, куда-то бежать… Делать что угодно, только бы не показывать свою уязвимость, не показывать себя настоящую.

Мне поневоле пришлось стать сильной, иначе не выжить. В этой профессии. В этом мире. А хотелось… Хотелось, чтобы просто рядом был тот, к кому я бы могла прижаться, расплакаться и рассказать обо всем.

Но сильного плеча рядом не было. Имелось лишь хрупкое. Женское. В белом халате.

— Да, — выдохнула, чувствуя, как внизу живота начала медленно вить кольца ледяная змеюка.

— Что ж, рассказывайте, — произнесла госпожа Льдова.

Всего несколько слов. Но они были сказаны с… мягкой силой. Той, которая вселяет надежду, уверенность, не позволяет удариться в слезы и начать жалеть себя.

Дана Льдова смотрела на меня. Прямо и открыто. И ее взгляд словно говорил: тебе нужно сражаться, и я помогу тебе в этой борьбе.

Я начала говорить. Мой голос, чуть хриплый, ни разу не сорвался на дрожь. Хотя озвучивать один из своих главных страхов — стать бесплодной — было тяжело.

А врач слушала. Внимательно. Порой уточняя и что-то записывая. А после Дана шустро защелкала мышкой, листая результаты анализов, которые я до этого сдавала по направлению другого врача в этой же клинике. Их Льдова изучала долго и внимательно, а затем пригласила меня на кресло на осмотр. После него я и спросила о главном:

— Я смогу иметь детей? Своих? Сама?

— Пока — да. Но динамика гормонального фона, судя по анализам, отрицательная и стремительная, — получила честный ответ. — Можно попытался ее замедлить медикаментозно, но перед назначением препаратов мне нужно убедиться, что ваша коагулограмма в норме, нет подозрения на поликистоз. Также меня интересует ваш прогестерон — сдадите его дважды: со второго по пятый день цикла и с двадцать первого по двадцать третий день… А также эстрадиол, кальцитоцин…

Дана ещё что-то говорила, но все эти слова звучали для меня тарабарщиной. Я лишь поняла, что в ближайший месяц нужно будет сдать кучу анализов.

— А пока… Что мне делать? — выдохнула я.

— Как врач, я бы вам посоветовала меньше нервничать и больше отдыхать, чтобы не провоцировать надпочечники на избыточную выработку адреналина, а вместе с тем и андрогенов. А как женщина — попить фолиевой кислоты, витаминов в целом, отказаться от вредных привычек и… начать планировать беременность в ближайшее время. Потому что терапия лишь немного отсрочит проблему. Но с каждым годом, если вы хотите иметь детей, риск суррогатного материнства будет выше.

— А если сейчас не время, да и кандидатов в отцы пока нет… Может, через несколько лет ЭКО? — робко уточнила я.

— К сожалению, у вас не недостаток гормонов, а избыток. Поэтому ваш организм будет просто отторгать эмбрион, — терпеливо пояснила Дана и добавила: — Так что решать только вам…

От доктора я вышла в глубокой задумчивости. И наверняка забыла бы, если бы не напоминание на телефоне. Сегодня предстояло еще просмотреть несколько вариантов квартир.

Взглянув на экран, поймала себя на мысли, что это какой-то бесконечно длинный день. А мне хотелось бы залечь под одеяло и укрыться от всего мира. Но я понимала, что, если сейчас опущу руки, сдамся, легче не станет. И одиночество сейчас не лучший вариант. Если останусь с ним один на один, то могу сломаться.

Так что стоит заполнить этот вечер действиями, которые если не вытеснят переживания, то хотя бы смягчат их боль. Так что… Какой там адрес у первой квартиры?..

С такими мыслями я открыла заметки, а затем, вызвав такси, решительно зашагала к парковке. Почти тут же из кустов выскочила кошка. Черная, как гроб из ужастиков, и внезапная, как черт. Но киса не пронеслась стрелой наперерез мне, а замерла у края. Зыркнула на меня своими янтарными глазами, словно оценивая, и… развернулась, демонстративно подняла хвост и удалилась обратно в заросли.

— Дожила… — прокомментировала я этот демарш.

Похоже, дела у меня такие, что даже черные кошки перестали перебегать дорогу. Не иначе как уже не видят смысла. С таким «оптимистичным» настроем я и отправилась на осмотр новой пустовавшей квартиры.

Правда, как я ни пыталась взять себя в руки и приободриться, все прошло словно в тумане. Я согласилась на первый же вариант. Причем сделала это почти не глядя. Когда подписывала договор, вносила аренду сразу за полгода вперед и получала ключи, все мои мысли были там, в кабинете, где осталась женщина в белом халате. Ведь она поставила меня перед самым сложным выбором в моей жизни.

Потому что я жила своей работой, дышала ей и не представляла себя вне профессии. А беременность — это на три… ну хорошо, полтора года уйти из журналистики, погрузиться в пеленки-распашонки. Если бы я руководствовалась только карьерой, выбор был бы очевиден.

Вот только под броней взрослой Карины жила маленькая девочка. Та самая, что когда-то потеряла родителей. Та, которую воспитывали бабушка с дедушкой. Та, которая отчаянно хотела, когда вырастет, создать свою семью. Счастливую, настоящую, большую и шумную.

Но время шло. Я все откладывала и откладывала мечту, задвигая ее более насущными и актуальными задачами. Потому что казалось: ещё все будет… попозже. Но непременно. Только встречу того самого и…

Но того самого не случилось. И время, как выяснилось, почти ушло…

Словно вторя моим мыслям, риэлтор, радуясь заключенной сделке, произнесла:

— Ну, мы пойдем. А вы тут располагайтесь…

— Да-да. — Я как-то рассеянно кивнула и постаралась улыбнуться.

Судя по тому, что хозяин студии, которую он гордо именовал квартирой, шарахнулся от меня, как от Моровой девы, вышло не очень. Зато входная дверь захлопнулась оперативно.

А я наконец осталась одна.

Съемная студия была небольшой, но зато почти новой и буквально в пятнадцати минутах ходьбы от министерства. А это значило, что я могла позволить себе целый час лишнего сна… В другое время я этому порадовалась бы, как и шикарному виду из панорамного окна на парк, который сейчас тонул в вязких вечерних сумерках.

Там, далеко на горизонте, догорел закат, оставив после алый росчерк на темном бархате неба. Его свет был уже притушен, выкручен до такого минимума, когда еще немного, буквально четверть часа, — и ночь проглотит в себя улицы.

Я стояла и смотрела. На небо. На прохожих. На весну, которая пришла в ослепительно-белом. Распустилась на ветвях яблонь, рябин, вишен…

Поздний вечер в большом городе… Это время ярких огней, усталых людей, суеты, еды на заказ, иллюзии, что сейчас отдохнешь, выспишься… Время самообмана.

Мне тоже захотелось убедить себя, что завтра все будет хорошо, но… Нужно было смотреть правде в глаза: годы всегда берут свое. И мало того, что берут. Они так и норовят прихватить лишнее.

Только я им этого не позволю. Что там врач сказал? Не нервничать, отдыхать — и тогда, возможно, удастся все замедлить… Вариант забеременеть как можно скорее я не рассматривала. И дело даже не в том, что кандидата в отцы не было. Донорский банк мужских клеток же всегда есть! Там можно выбрать сильного, красивого, здорового…

Вот только это будет плод моего эгоизма. Потому что я захотела ребенка, не задумываясь, каково будет ему расти в неполной семье, где мама разрывается между ним и работой… При таком раскладе, может, лучше отказаться от идеи иметь детей? Стану чайлдфри поневоле.

Я горько усмехнулась: когда была студенткой, боялась, как бы нечаянно не забеременеть. А вот ближе к тридцати выяснилось, что даже неслучайно залететь — та еще проблема.

Правда, помнится, Антон, когда узнал, что вероятность ему стать отцом мала, даже обрадовался…

Стоило подумать о бывшем, как он тут же нарисовался. Лыбился своей рожей с экрана мобильного, который трезвонил вовсю. Я скинула звонок, не став разговаривать. Но бывший упорно набрал второй раз. Третий… На четвертый я его внесла в черный список. И почему я не сделала этого раньше?

Разговор с Антоном так и не состоялся, но злостью на этого гада я все равно подзарядилась сполна. Настолько, что наконец взяла в руки договор и внимательно его прочла. Что ж, будем считать: студия по цене двушки — это не грабеж, это просто красивый вид из окна в новостройке. Опять же, рядом с работой… Теперь я всегда буду приходить вовремя. Наверное…

Хотя есть смутное подозрение, что даже когда люди изобретут телепортацию, то они все равно станут опаздывать — на телепорт. И я непременно буду в их числе.

Хотя, как показали последние несколько дней, если быть очень шустрой, можно и все успеть. Главное, чтобы после этого «все» были силы добраться до дивана… В моем случае — до дивана Юрика. Потому как вещи у меня остались у друга. Так что пришлось ехать к нему.

Думала: приеду и сразу упаду лицом в подушку, но… Интригующее шуршание с кухни заставило меня насторожиться, а запах копченостей — проявить бдительность. Так что я заглянула на свет и…

— Ты что, совершил набег на Русь? — вырвалось у меня, когда я увидела приятеля в окружении пары банок с медом, орехов, сала и вяленого мяса.

— Вообще-то на своих первых свекров… — ответил, усмехаясь, приятель, а после обмакнул палец прямо в банку и облизнул, зажмурившись от удовольствия.

Вот что меня всегда в Юрике поражало, так это умение расставаться. У него была прорва бывших подружек. И это не считая двух официальных жен. И со всеми он остался в хороших отношениях. Причем мало того, что с самими дамами. С их родственниками тоже! Мед и сало тому подтверждение.

— И как?

— Еле отпустили… — со вздохом сообщил Юрик, намекая, что сумел унести ноги, только груженный под завязку снедью. И после пояснил: — Я им велотренажер помог настроить.

— А что там сложного? — не поняла я.

— В принципе, ничего, если не считать, что они как-то умудрились установить на него майл-агент, абсолютно невменяемый Амиго и «Госуслуги», а при попытке выставить дистанцию голосовой помощник орал благим матом: «Ставки онлайн! Выигрывает каждый второй!»

Я прониклась и… заржала.

— Ну подумаешь, чутка преувеличил… — ничуть не смутился Юрик. — Но браузер они каким-то макаром и вправду установили… Кстати, ешь сальце. Оно божественно. От всех проблем полегчает.

От бутерброда с копченым бекончиком мне и вправду стало хорошо. Настолько, что спать уже хотелось лишь вполглаза.

Так что я сидела на кухне, прихлебывала горячий чай и созерцала кафельный фартук над плитой, на котором были изображены морские звезды, ракушки на фоне песчаного пляжа, на который накатила волна.

Мысли словно смывало ей, и я решила, что пора идти спать. И это даже удалось. Только привиделась такая муть…

Словно я повисла на часовой башне. Схватилась руками за громадную минутную стрелку, что начала переползать с шестерки на семерку, и пыталась заставить ее замереть под тяжестью моего веса.

А внизу — брусчатка, только лететь до нее этажей десять, не меньше. И руки затекли неимоверно. Так, что я не чувствую пальцев и понимаю: ещё немного — и сорвусь. Разобьюсь. А долбаные часики тикают, и не думая останавливаться.

И тут мои ладони разжались, и я полетела навстречу земле…

Проснулась я от собственного крика, в холодном поту, чувствуя, как изнутри вымораживает страхом. Слишком реалистичной была картина падения. Сердце стучало в груди как заполошное, так, словно упорно пыталось достучаться. До разума ли, до души или до инсульта…

Как показала практика, до Юрика было ближе всего. Приятель, видимо услышав мой крик в ночи, примчался на помощь.

— Рин?! — выдохнул он, держа сковородку на изготовку. Но когда друг увидел, что меня не убивают, не расчленяют, я не бьюсь в приступе эпилепсии и сижу на диване, выдохнул: — Ты меня напугала…

— И себя тоже, — призналась я, проводя пятерней по волосам. Судя по ощущениям, там были шикарные вороньи апартаменты типа «гнездо улучшенной планировки». — Кошмар приснился. Извини…

— А-а-а… — протянул Юрик. Я же морально приготовилась услышать дальше убийственное «ясно», которое хоронило любой разговор без шанса на воскрешение, когда приятель добавил: — Расскажешь, что стряслось?

Я закусила губу и отвела взгляд в сторону, чувствуя, как к глазам подступают слезы. Чертово подсознание! Так наглядно продемонстрировало мне все мои страхи.

Одновременно захотелось и выговориться, и… побыть одной. Потому что я вдруг четко поняла: если скажу хоть слово — разревусь.

— Да ничего особенного, — я попыталась ответить как можно беспечнее.

Не знаю, поверил ли Юрик: он ничего на это не сказал, лишь вздохнул и, пожелав мне спокойного остатка ночи, утопал к себе. Но сковородку оставил. Видимо, чтоб мне сподручнее было отбиваться от кошмаров.

Но после такого пробуждения сон не шел ни в какую. А я лежала, таращилась совиными глазами в потолок и думала, думала, думала… Меня не страшило ни одно даже самое опасное журналистское расследование. Я смело писала на острые темы, не боясь принять ответственность за свои слова. Трезво понимая последствия…

А сейчас я боялась. Может, потому, что территория оказалась не моей. Это в журналистике я была в своей стихии. А что до личного… Бесплодие — страшный приговор. И вероятность того, что судьба вынесет мне его, была велика. А адвокат в белом халате, увы, не всесильна…

Слезы все же защипали глаза, и я, смахнув их рукой, встала. Так, надо отвлечься, иначе зарыдаю. Нужно задавить в себе эмоции. А лучше всего это получалось у меня, когда я с головой уходила в работу. Так что я достала ноутбук. Что там у нас с этим злополучным «Вечером в Неаполе»?

Поиски информации по картине вышли не особо удачными. Я прошерстила кучу искусствоведческих сайтов, но там лишь вскользь упоминалось о картине. Обычно авторы ограничивались упоминанием «холст, масло» и примерной датой создания. Некоторые расщедривались на уточнения в духе «скорее всего, написана в темных тонах», принадлежала роду Юсуповых, но, по официальной версии, сгорела в пожаре Октябрьской революции. А сейчас вот выясняется, что нет…

Увы, ни одного изображения этого произведения Брюллова не было, что, в принципе, неудивительно. Однако, по предположениям специалистов, эта картина — одна из первых, написанных творцом в подлинном ключе эпохи романтизма…

Романтизма… Я, вперившись в экран, раз за разом прочитывала это слово, словно поставила его на репит. Отчего-то оно не давало мне покоя и… «Даже диплом защищала по эпохе романтизма», — прозвучал в ушах голос реставратора.

В мозгу словно что-то перемкнуло. Свет озарения, снизошедшего на меня, кажется, залил собой всю кухню, преобразив ее. Наверное, так же преображает все вокруг враз рухнувшая дамба плотины…

Пазл в голове начал складываться со стремительной быстротой. Перед глазами встала ткань моих брюк, с которых художница так легко оттерла гуашь. Масляная краска так не сошла бы… А что, если во время реставрации случилось это же?

Ирина чуть задела верхний слой, а под ним был… «Вечер»! Тогда, получается, музей сожгли для того, чтобы в струях брандспойтов потонула «Весточка», но на тайном аукционе всплыл «Вечер»…

Можно ли устроить такой масштабный пожар ради всего одной картины? Думаю, вполне. Дело только в сумме. А Брюллов, сдается мне, нынче в цене…

Теперь и подслушанная фраза Бешметова: «Ваше предложение, Фаина Александровна, дорогого стоит», — зазвучала для меня совсем иначе.

Я запустила руку в волосы, чтобы почесать голову, и едва не взвыла. Потому как если в моей голове случился взрыв озарения, то на ней чуть раньше — просто взрыв. Такой, от которого волосы стали одним сплошным колтуном. И сейчас в нем увязли мои пальцы. Я попыталась их высвободить, но ремешок фитнес-браслета зацепился за одну из прядей, которую я нечаянно и дернула.

Боль отрезвила, и я уже более скептически отнеслась к своей версии, которая была сколь фантастичной, столь и реалистичной. Чтобы понять, чего же в ней больше, нужен был взгляд специалиста… Того, кто мог бы определить, естественным ли образом возникло возгорание, или заняться огню помогли. Например, криминалиста или… опытного пожарного!

Такой у меня как раз был. Жаль только, что без номера мобильного. То, что Вик не спросил его, меня еще при прощании царапнуло. Отчего-то очень хотелось, чтобы именно это он сделал. Но давать самой женская гордость не позволила.

Сейчас же ее легко и быстро придушил профессиональный интерес. Когда верх брал он, для меня не то что отсутствие телефона, даже трупное состояние собеседника не было препятствием для допр… беседы.

Сейчас же мне очень нужно было поговорить.

Так что, не сомневаясь, набрала номер пожарной части. Благо дежурные там работали круглосуточно. Несколько минут беседы, в ходе которой пришлось злостно воспользоваться служебным положением, после чего мне продиктовали одиннадцать заветных цифр, которые я и набрала на дисплее.