Глава 20

НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ. МАЙ 2024

Марк замолчал.

Я – шумно выдохнула. Зажмурилась.

Концентрация боли, одолевшей душу, разум, сердце и все моё существо, превысила все возможные пределы.

Мыслей в голове, совершенно разных, было так много, что я не могла ухватиться за какую-то одну.

Просто сидела, глядя широко раскрытыми глазами в окно напротив и даже не понимала, что по лицу текут слезы. Собственное тело казалось ватным, невесомым.

Наконец одна мысль вырвалась вперёд, заглушила все остальные. Или, скорее, это был крик души.

Я не хотела всего этого знать.

Не хотела впускать в себя эту чужую боль. Не хотела переставать его ненавидеть.

Его признание как-то резко выбило из моих лёгких воздух, а с ним вместе – всю злость, всю обиду.

Осталась лишь горечь. Дикое сожаление, что Марк не признался мне во всем раньше. Гораздо раньше. Не разделил со мной беду. Не дал шанса помочь, вместе найти выход из тупика.

Всё решил сам. За себя, за меня, за ещё нерожденного мной в тот момент, но уже жившего внутри меня ребёнка.

Я не хотела всего этого знать.

Просто потому, что теперь не могла его винить. Потому что невольно ставила себя на его место. Представляла, что нечто подобное случилось бы с моим сыном…

Я не готова была бить себя в грудь, утверждая, что на месте Марка поступила бы иначе. Что рискнула бы жизнью своего сына.

Что не продала бы себя ради него. Ради того, чтобы он был здоров. Чтобы просто жил.

Продала бы. И не только тело – саму душу.

Я знала историю Марка. Его родители погибли, когда ему едва исполнилось двадцать. Из наследства – только кредиты. На руках - совсем ещё маленький брат, Миша, которому тогда не было и года. Марк стал для него и папой, и мамой, и всем миром.

Я понимала, что они держатся друг за друга так крепко, потому что никого у них больше на свете нет.

Наверно, Марк не мог поступить иначе. Решил все так, как привык – самостоятельно.

Просто вышло так, что в результате я оказалась на обочине его жизни.

Я встала с места, обняла себя за плечи, чтобы сдержать дрожь, охватившую тело, несмотря на то, что в квартире было тепло…

Поняла вдруг – он так ничего и не сказал о Каролине.

Лишь о родителях. Погибли год назад…

В груди кольнуло от этой новости, но вскоре прошло. Мы были слишком чужими друг другу людьми, чтобы сейчас убиваться по ним и плакать.

А может, это моё собственное сердце настолько очерствело?..

Нет. Я испытывала ровно то, что они и заслужили. Ничего.

Нахмурившись, я развернулась обратно к столу. Посмотрела на бумаги, что там лежали. Марк назвал это моим наследством…

Собственный голос зазвучал чуждо, будто со стороны, словно я сейчас была просто наблюдателем за чьей-то, не моей, жизнью.

- Они не любили меня, - проговорила глухо, но без эмоций. – В их отношении ко мне было все, что угодно – чувство собственничества, желание контролировать, использовать, вертеть мной, как вещью, когда это выгодно и необходимо. Но любви не было. Как и заботы. И я никогда не поверю, что они могли мне что-то оставить в наследство. Уж точно не из желания позаботиться, не из хороших намерений.

Марк лишь поджал губы и я поняла – попала в цель.

- Скажи, что там, - попросила равнодушно.

Он ненадолго замялся. Потом неохотно произнес…

- Там дарственная. Свой бизнес твой отец завещал мне. Но при этом оставил письмо… А в нем - словно бросал мне вызов, проверял на вшивость. «Распорядись этим наследством так, как тебе диктует совесть», - так он выразился. Но я ни единой секунды не сомневался в том, что с этим делать. Я хотел – и хочу – восстановить справедливость. Хочу, чтобы компания была в руках того единственного человека, кто заслуживает ею владеть. В твоих. Она – твоя. По всем правам.

Я выдохнула. Не была уверена, что хочу того же, что и Марк.

Но мысль, что в этом поступке – весь он, вся его суть, вызывала невольную, печальную улыбку.

Когда-то я верила, что он лучший на свете человек. И его нежелание присваивать себе чужое – это было так на него похоже.

- Ты так и не сказал, что с Каролиной.

Я не так уж сильно хотела это знать. Просто желала покончить со всем здесь и сейчас. Закрыть все вопросы и больше никогда к ним не возвращаться.

- Это не то, что я хотел бы подробно описывать, - ответил он ровным голосом. – Поэтому… она в психиатрической клинике. После смерти родителей она окончательно слетела с катушек. Не добившись от меня взаимности, она… сильно изменилась. Стала пить. Устраивала истерики, иногда отчаянно вешалась на меня и, получив очередной отказ, рыдала или пыталась напасть, ударить… Дошло до того, что она хотела меня убить. Накинулась с ножом… но обошлось. Для меня. Для неё все закончилось тем, что она была признана психически нездоровой, опасной для людей, и оказалась там, где и находится по сей день. После этого я спокойно получил развод.

Я ничего не ответила.

Просто представляла этих людей – отца, мать, сестру, которые считали себя такими всесильными, неуязвимыми, всемогущими, а в итоге…

Превратились в пыль.

Не оставили после себя ничего хорошего на этой земле.

Марк первым нарушил возникшую между нами тишину.

- Понимаю, что тебе нужно все это… переварить, обдумать, пережить. Возьми документы, изучи… В папке лежит кое-что ещё, ты поймёшь, когда увидишь… Поступи с этим на свое усмотрение. И… давай я отвезу тебя обратно.

Я вдруг ощутила, словно он сам от меня отстранился. Вывалил мне свою исповедь, оголил душу, а теперь пытался защититься от разочарования в ожидании моего приговора.

- Я вызову такси, - обронила устало.

- Хорошо.

Его ответ означал лишь одно – он наконец отступал, давал мне свободу. Избавление. От себя, от своего присутствия.

Вот только… я уже совсем не была уверена, что хочу этого так же, как прежде.