Глава 6. Любимые родственнички

Дарья

Чувствуя мое сопротивление, Кошмарыч тут же разжимает руки и с явным сожалением молча смотрит на то, как я лихорадочно поправляю едва смявшуюся одежду.

— Вы так нервничаете, словно вернулся ваш ревнивый муж, — с легкой иронией замечает босс и веселится еще больше, когда я бросаю на него испепеляющий взгляд.

Ох уж, эти его шуточки!

Не знала, что у Завьялова такое отвратительное чувство юмора.

— Не муж, — холодно шепчу я. — Хуже.

— Мне стоит спрятаться на балкон? — вопросительно изгибает брови он.

— Да сядьте уже, — машу рукой в сторону стола. — И пейте свой чай. Там… там, кажется, еще печенье осталось.

— Ну, уж нет. Теперь я рулет хочу.

Спорить с Константином Александровичем не собираюсь.

Хочет рулет – будет ему рулет!

Быстренько его нарезаю, кладу на тарелку и как раз тяну руку к хлебнице, когда в дверях появляется дед.

Борис Иванович — невысокий худой старик в лихой кепке и громоздких очках, как старый коршун, тенью вырастает в дверях кухни и, окинув хищным взглядом наше маленькое чаепитие, сухо интересуется:

— У нас гости, доченька?

Признаться по правде, свекра я искренне люблю и уважаю, так как любила бы своего родного отца, которого у меня никогда не было. Борис Иванович знает меня с малых лет и всегда относился ко мне, как к своей дочери. Поэтому у нас очень теплые отношения.

Виталика дед недолюбливает, несмотря на то что он ему родной сын. Поступок его осуждает, но в глубине души, ведомый истинной отцовской любовью, желая сынке счастья, надеется, что тот одумается и вернется в лоно семьи.

Другой вопрос примет ли его это лоно, и что, собственно, осталось от нашей семьи? Аня уже выросла и упорхнула из родительского дома. Не сегодня-завтра замуж выйдет. А я Виталика больше не люблю и видеть не хочу. Вот и выходит, что ждет его возвращения только дед, в надежде, что скоро все у нас будет как прежде.

Смущенно кусая губы, я коротко знакомлю мужчин и нервно заламываю руки, когда дед в ответ на протянутую руку Кошмарыча, игнорирует этот дружеский жест и, с подозрением глядя на него, говорит:

— Так это вы тот самый буржуй, который держит нашу Дашеньку в рабстве?

Надо отдать должное: у Кошмарыча в ответ на такое откровенное хамство ни один мускул на лице не дергается.

— Выходит, что я, — совершенно спокойно отвечает Константин Александрович и под злобным взглядом деда садится на свое место и принимается с аппетитом есть рулет, который он, видимо, уже считает законной добычей.

У Бориса Ивановича от такой наглости даже дар речи пропадает. Уж не знаю, что именно дед хотел получить на свои провокационные подначивания, но явно не то, что буржуйский рабовладелец спокойно начнет уминать за нашим столом деликатесы.

— А вы тут чаевничаете, значит? — это он уже бросает мне и сверлит изучающим взглядом.

— Тебе чайку налить, папа? — заботливо спрашиваю я, а руки уже сами ищут дедову любимую кружку.

— Обойдусь, — буркает он, всем своим видом показывая неприятие ситуации. — Пойду сумку разберу. Я там зелени на окрошку привез.

Зелень – это хорошо. Окрошка еще лучше.

— Люблю окрошку, — подает голос еще не нажравшийся буржуй, отчего у меня появляется огромное желание отвесить ему подзатыльник.

— Вы простите, Константин Александрович, — с жирным намеком начинаю я. — Но время уже позднее. Вам, кажется, пора.

— Не-а, — качает головой мужчина. — Меня и тут неплохо кормят.

— Что? — возмущенно пищу я.

— Пошутил я, — поднимает руки в примирительном жесте. — Пошутил.

Поднимается из-за стола.

Под моим изумленным взглядом прибирает посуду. Свою и мою тоже. Чуть отодвигая меня в сторонку, становится у кухонной мойки и… начинает мыть посуду!

Никогда не думала, что моющий посуду мужчина – это так эротично. У меня даже волоски на теле встали, стоило посмотреть на эти сильные руки, что так ловко расправляются с кружками и аккуратно ставят их на сушилку.

Вообще я невероятно педантична во многих делах, и посуда это одно из них. Ненавижу плохо вымытые тарелки. Если я вижу хоть одну инородную каплю на них, то у меня буквально психоз начинается, поэтому все домашние даже не пытаются браться за это неблагодарное дело сами – оставляют мне. Мол, коль ты такая придирчивая, то мой сама.

И вот сейчас, глядя на то, как усердно натирает тарелки Кошмарыч, я, удивительное дело, не испытываю раздражения.

Наоборот!

Он это делает даже лучше, чем я.

Перфекционист, одним словом.

— Где полотенце? — спрашивает Завьялов, наконец, закончив.

Безропотно протягиваю ему выглаженное кухонное полотенце и замираю напротив, не зная, что сказать.

Дед раздраженно снует туда-сюда со своими драгоценными ранними овощами, что он притащил с дачи, и ревниво поглядывает на нас, но хорошо, что молчит.

— Вот теперь мне действительно пора, — с легкой улыбкой произносит босс. — Спасибо за угощение, Дарья Искусница.

А дальше он берет мою руку и, чуть склонившись, невыносимо нежно целует тыльную сторону ладони.

Бац-бах!

У деда на балконе что-то падает и разбивается.

Слышится его негромкая ругань.

Надо быстрее Кошмарыча выпроваживать, пока ветер без камней.

— Еще раз спасибо, что подвезли, — сдержанно благодарю я.

— Мне было нетрудно, — отзывается босс, надевая ботинки. — Могу и утром заскочить.

— О, нет! — поспешно восклицаю я, прекрасно зная, что дед на стреме и нас подслушивает.

— Вы уверены? — прищуривается босс.

— Более чем, — заверяю я, а сама аж вся чешусь от нетерпения – поскорее бы он уже ушел.

Кошмарыч мрачнеет на глазах. Легкость и теплота уходят из его взгляда. Он, кажется, уязвлен и обижен моим отказом.

Мне становится очень неловко.

Обидела хорошего человека.

А ведь он и подвез, и от собак спас, и посуду помыл…

Но не могу я согласиться, особенно с учетом того, что дед сейчас локаторы настроил в нашу сторону.

— Как скажете, — говорит босс и, прохладно попрощавшись, уходит.

Я же со вздохом и едким осадком в груди закрываю дверь на замок, думая о том, что с удовольствием прокатилась бы еще в его компании. Тем более, что моя компания ему, оказывается, более чем приятна…

От продолжения романтических мыслей меня отвлекает вездесущий дед не громким гарканием:

— Буржуя проводила?

— Конечно, — отзываюсь я и иду на кухню, где дед уже моет зелень и огурцы.

— Чего это ты его позвала чаи гонять? — щурит выцветшие глаза он.

Машинально ставлю на плиту варить яйца на окрошку и равнодушно пожимаю плечами:

— У меня колесо спустило. Спасибо, Константин Александрович подвез. Мы, оказывается, почти соседи. Он живет в нашем районе.

— Эка невидаль — соседи, — буркает дед. — Не нравится мне он. Все соки из тебя на работе выжал. Ты же вон – схуднула даже. Еще и после работы надоедает.

Прямо становится обидно за Кошмарыча. Несправедливо это как-то.

— Предположим, я не схуднула, а поправилась, — мягко возражаю свекру. — А поправилась от нервов. И не работа из меня все соки выжала, а развод после стольких лет брака.

— Даша, ты же знаешь, что я всегда был и буду на твоей стороне, — тут же громыхает дед. — Если бы можно было Витальку выпороть за то, что он по дурости с вами сотворил – выпорол бы. Да только руки у меня, у старого, уже коротки.

— К чему уже… пустое это…

— А вот и не пустое! — громыхает дед, потрясая кулаком в воздухе. — Вернется Виталька, уж я ему задам. Так и знай!

— Не вернется, — вздыхаю, грустно глядя на деда. — А даже если и вернется, то поздно уже. Ушел наш с ним поезд.

— Как это? — словно маленький, недоверчиво смотрит на меня пожилой мужчина.

И вправду говорят: старики, как дети. В почтенном возрасте Бориса Ивановича уже невозможно объективно оценивать реальность. В его сложившейся картине мира: сын вернется, и все будет по-прежнему. Это ведь так удобно, привычно и спокойно… ему, прежде всего.

— А так, что не приму я вашего сына обратно, — сама пугаюсь твердости своего голоса и, не желая больше развивать эту тему, ухожу в свою спальню переодеваться.

Оказавшись в своей комнате, перво-наперво снимаю новый костюм, вешаю его в шкаф и натягиваю тонкий домашний халат.

Фух, и сразу легче.

Устала я.

День сегодня какой-то нервный, переполненный различными, давно не испытываемыми мною эмоциями. Я слишком привыкла к размеренному и даже отчасти скучному образу жизни. И все, что происходит в ней сейчас, дается мне нелегко.

Иду в ванную.

Тщательно смываю макияж.

Не люблю краситься. Мне больше по душе чистая и свежая кожа, но возраст берет свое, и без косметики я иногда, особенно по утрам, похожа на сонную жабу – сама в зеркале пугаюсь.

После тщательно расчесываю спутавшиеся в течение дня кудри, закалываю их в привычный, домашний узел и придирчиво разглядываю себя в зеркале.

Сегодня два шикарных мужика открыто флиртовали и заигрывали со мной.

Интересно, если бы они видели меня такой, как сейчас – интерес бы сохранился? Сильно сомневаюсь.

Быт убивает сначала супружеский секс, а потом и любовь. И это не пустое нытье разведенной женщины. Это факт.

Размышляя об этом, беру в руки телефон и обнаруживаю там несколько пропущенных от дочери и от тети Люси.

Сначала набираю Анечке.

— Мама! — щебечет в трубку дочь. — Ты где? Тут баба Люся до тебя дозвониться не может. Собралась уже всю дальнюю родню на уши поднимать.

О, боже…

С тети Люси станется.

Я так была занята легким флиртом с собственным боссом, что даже не слышала телефон.

Стыдобища-то какая…

— Да, в ванной была – не слышала.

— Понятно, — отвечает Аня. — Ну, ты тогда перезвони ей. А то она уже вся на нервах.

Ха, да Люсинда всю жизнь на нервах. Она сама нервничает и других заставляет. Очень неугомонная женщина.

Тетя Люся – двоюродная сестра моей матери. Не самая близкая родня, но так уж вышло, что ближе у меня никого нет. После смерти моей мамы Люся во многом ее заменила, хотя и была не обязана. Особенно неоценима ее помощь в то время, когда Анечка только родилась. Люся тогда бросила всех своих котов в Красноярске и приехала к нам на целых полгода, чтобы помочь мне с новорожденной дочерью.

Так что тетю Люсю я очень люблю и уважаю, несмотря на ее довольно вздорный и эксцентричный характер.

Набрать тетке не успеваю, едва мы заканчиваем разговор с Аней, как телефон взрывается новым входящим вызовом.

— Привет, Люся, — тепло здороваюсь с тетушкой.

— Я уже, страшно подумать, сколько лет, Люся, — слышится из динамика едкое карканье родственницы. — Ты почему трубку не берешь, донюшка?

— Занята была на кухне – не слышала, — говорю совершенную правду я.

— Опять кашеварила для этого старого еврея?

Вот уж не знаю, отчего Люся считает Бориса Ивановича евреем. Видимо у нее какие-то своим мистические критерии неподвластные обычному разуму. Как по мне – свекор вполне себе обычный среднестатистический русский дед, а иначе бы он уже давно поживал в Израиле на самых выгодных условиях.

— Люся! — с укором восклицаю я. — Не надо обижать Бориса Ивановича. Ты знаешь, что он хороший человек.

— Этот хороший человек сумел воспитать отвратительного мерзавца, за которого тебя угораздило выйти замуж! А я говорила тебе…

— Люся, — молю в трубку, — только не начинай.

На том конце слышится тяжелый вздох с коротким рыком – это тетушка пытается обуздать свой экспрессивный настрой.

— Спешу тебя обрадовать, доня, я в Москве! — уже более спокойно сообщает Люся.

— Как в Москве?

— Только с самолета, — коротко поясняет тетя. — Сейчас жду такси – на вокзал поеду и к тебе.

— Ты почему не предупредила?!

— Предчувствие было, что не надо. Приснился мне твой темноокий красавчик, и я поняла, что сама ты без меня ситуацию не разрулишь.

Есть у тети Люси еще один большой прибабах – снятся ей сны вещие. И можно было бы эту ее особенность списать на всю ту же эксцентричность, если бы они частенько не сбывались.

Вот такая мне тетушка досталась!

Вот хорошо, если бы был хоть раз толк от ее прибабахнусти.

Пока только нервы…

— Люся! — в полнейшем шоке полузадушено шепчу в трубку. — Какой нафиг красавчик… томноокий?

— Вот приеду – расскажешь. Буду к пяти утра. Спать ложись пораньше, а то морда опять помятая и отекшая будет.

— Это тебе тоже приснилось?

— Нет. Это просто жизненный опыт.