Глава 17. Окно напротив

Фотография детей была сделана не из машины.

Я поняла это почти сразу.

Угол съёмки был слишком высоким. За плечом Сони виднелась верхняя рама окна, а Миша стоял на подоконнике так, будто фотограф находился почти на одном уровне с ним.

Я посмотрела через двор.

Напротив нашего дома было шесть этажей. На третьем, прямо напротив детской, одно окно оставалось тёмным. Все остальные отражали серое утреннее небо или свет кухонных ламп.

На подоконнике тёмного окна что-то блеснуло.

Я отдёрнула штору.

— Отойдите от окна, — сказала детям.

— Почему? — спросила Соня.

— Потому что холодно.

— Здесь не дует.

— Всё равно. Идите завтракать.

Миша посмотрел на меня внимательнее.

Он уже научился чувствовать страх раньше, чем я успевала спрятать его.

— Там папа?

— Нет.

— Тогда кто?

Я опустилась перед ним.

— Не знаю. Поэтому вы сейчас пойдёте на кухню и будете рядом с бабушкой.

Мама приехала ещё до того, как я проснулась. После вчерашнего разговора она настояла, что останется у нас на несколько дней.

— Я не собираюсь ждать, пока твой психопат начнёт присылать фотографии из ванной, — заявила она.

Я тогда попросила не называть Романа психопатом при детях.

Теперь её слова перестали казаться преувеличением.

Мама вышла из кухни, вытирая руки полотенцем.

Я молча показала ей сообщение.

Она побледнела.

— Полиция?

— Уже звоню.

— А дети?

— Отвези их к себе.

— Сейчас?

— Сейчас.

— Я не хочу к бабушке, — запротестовал Миша.

— Там блинчики, — сказала мама.

— Мы только вчера были.

— Значит, сегодня будут другие.

Соня прижала к себе зайца.

— Мама тоже поедет?

— Позже.

Она посмотрела на меня.

— Ты опять останешься с плохими людьми?

Сердце сжалось.

— Нет. Я буду с полицейскими.

— Они хорошие?

— Они должны быть хорошими.

Ответ вышел не слишком убедительным.

Пока мама одевала детей, я позвонила Тамаре Леонидовне.

Она ответила после второго сигнала.

— Получили ещё одно сообщение?

— Откуда вы знаете?

— После первой угрозы редко останавливаются.

— Они сфотографировали детей из дома напротив.

— Вызвали полицию?

— Да.

— Не удаляйте ничего. Сделайте снимки экрана с номером, временем и всей перепиской. Не подходите к окну. Квартира напротив может быть пустой, а наблюдение — дистанционным.

— Там что-то блеснуло.

— Тем более не подходите.

— Я хочу узнать, кто там.

— Вы не детектив.

— Зато я мать детей, которых снимают через окно.

— Именно поэтому вы не имеете права войти в чужой подъезд и устроить драку с человеком, который, возможно, ждёт такой реакции.

Я стиснула телефон.

— Я не собиралась драться.

— Вы собирались подняться?

Я не ответила.

— Вера?

— Возможно.

— Не поднимайтесь.

— А если он уйдёт?

— Пусть. Нам важнее зафиксировать происходящее, чем поймать его собственными руками.

«Собственными руками».

Слова зацепились внутри.

Мне хотелось именно этого.

Не ждать, пока документы пройдут через кабинеты. Не слушать, что фактов недостаточно. Не просить незнакомых людей признать угрозой то, что уже стало частью каждого нашего утра.

Хотелось самой открыть дверь напротив и увидеть лицо человека, который снимал моих детей.

Возможно, потому что тогда у страха появилось бы тело.

С ним было бы проще бороться.

Мама вывела близнецов в прихожую.

— Позвони, как только всё закончится.

— Не возвращайтесь, пока я сама не скажу.

— Ты одна не останешься?

Я посмотрела через плечо.

Артём всё ещё стоял возле булочной.

Он больше не делал вид, что читает телефон. Смотрел прямо на наше окно.

— Нет, — сказала я. — Не одна.

Мама заметила его.

— Это он?

— Да.

Она быстро оценила его взглядом.

— Выше Романа.

— Мам.

— Что? В критической ситуации любая информация полезна.

Дети ушли.

Через несколько секунд Артём позвонил.

— Я видел, как они уехали.

— Напротив, третье окно слева. Кажется, там камера.

— Я понял.

— Не ходи туда.

— Почему?

— Потому что адвокат запретил.

— Тебе или мне?

— Мне. Но смысл общий.

— Уже поздно.

Я подбежала к окну, забыв приказ самой себе не подходить.

Артём пересекал двор.

— Артём!

Он поднял голову.

Я помотала головой.

Он остановился.

Постоял несколько секунд, затем вернулся к нашему подъезду.

Через минуту позвонили в дверь.

Я посмотрела в глазок.

Артём стоял один.

Открыв, я сразу сказала:

— Тебе нельзя здесь находиться.

— Я постою на лестнице.

— Это ещё глупее.

— Тогда впусти.

— И дать Роману новую фотографию?

— Он уже прислал фотографию твоих детей. Думаешь, сейчас главный вопрос — испортит ли моё присутствие его красивую историю для суда?

Он был прав.

Это раздражало.

Я впустила его и закрыла дверь на оба замка.

— Полиция едет.

— Хорошо.

— Ты не пойдёшь напротив.

— Пока нет.

— Вообще.

— Посмотрим.

— Это не ответ.

— Ты хочешь, чтобы я пообещал сидеть на кухне, пока человек складывает камеру в сумку и уходит?

— Я хочу, чтобы ты не оказался в отделении за вторжение.

Артём подошёл к окну гостиной, не приближаясь к стеклу.

— Из детской видно лучше?

— Да.

— Шторы закрыты?

— Теперь да.

Он прошёл в комнату близнецов и осмотрел стену напротив окна.

— Что ты делаешь?

— Смотрю, куда направлена камера.

— И?

— На всю комнату.

Мне стало трудно дышать.

На кровати Сони лежала ночная рубашка. На стуле — одежда Миши. В этой комнате я переодевала детей, купала их в маленькой складной ванне, когда в основной меняли трубы, укладывала спать.

Кто-то мог смотреть.

Не только фотографировать в нужный момент.

Смотреть постоянно.

— Нужно менять комнату, — сказала я.

— Сначала окна.

— Шторы недостаточно?

— Плотные — достаточно. Ещё можно поставить плёнку.

— Сегодня.

— Сегодня поставлю.

— Но тебе нельзя…

— Вера.

Я замолчала.

Через двадцать минут приехали двое полицейских.

Один был молодым, с ещё детским лицом. Второму, капитану, было около пятидесяти. Он внимательно осмотрел сообщения, записал номер и подошёл к окну.

— Уверены, что снимали оттуда?

— Угол совпадает.

— Может быть длиннофокусный объектив из другого здания.

— Там что-то блестело.

Капитан посмотрел на Артёма.

— Вы кто?

— Знакомый.

— Тот самый мужчина с предыдущих фотографий?

Артём не ответил.

Я почувствовала вспышку злости.

— Откуда вы знаете?

— Ваше заявление передали участковому. Там есть материалы.

— Значит, все видели фотографии моей кухни, но никто не остановил съёмку?

— Мы проводим проверку.

— Сколько она длится?

— В установленные сроки.

— За это время он успеет снять, как дети спят.

— Не повышайте голос.

— Моих детей фотографируют через окно.

— Я понимаю ваше беспокойство.

— Нет. Когда люди понимают, они что-то делают.

Капитан терпеливо дождался, пока я замолчу.

— Мы поднимемся в квартиру напротив. Если жильцы откроют добровольно, осмотрим помещение. Если нет, без оснований для проникновения войти не сможем.

— Угроза и фотография ребёнка — не основание?

— Для вскрытия чужой квартиры — нет.

— Я пойду с вами.

— Нет.

— Я должна увидеть…

— Нет, — повторил он. — Оставайтесь здесь.

Полицейские вышли.

Я приложила ухо к двери, словно могла услышать, как они переходят двор.

Артём стоял у окна.

— Там движение, — сказал он.

Я подбежала.

В тёмной комнате напротив на секунду появился слабый свет.

Потом исчез.

— Он там.

— Возможно.

— Нужно предупредить полицию.

Я набрала капитана.

Он не ответил.

В квартире напротив дрогнула штора.

На этот раз я ясно увидела силуэт.

Мужчина.

Высокий.

Он подошёл к окну, поднял руку и медленно помахал мне.

Я отшатнулась.

— Ты видела лицо? — спросил Артём.

— Нет.

— Одежду?

— Тёмная.

В следующую секунду окно стало пустым.

Телефон зазвонил.

Капитан.

— В квартире никто не открывает. Соседка говорит, что жильцы появляются редко. Собственник сдаёт её через агентство.

— Он был у окна только что.

— Мы позвоним собственнику.

— Пока вы будете звонить, он уйдёт.

— Подъезд контролирует сотрудник.

— Чёрный выход?

— Есть двор.

Артём уже надевал куртку.

Я схватила его за рукав.

— Не смей.

— Я выйду во двор.

— Там полиция.

— Хорошо.

— Ты делаешь вид, что согласился.

— Не делаю.

Я встала перед дверью.

— Ты не пойдёшь.

— Вера.

— Нет.

Он посмотрел на меня несколько долгих секунд.

Потом снял куртку.

— Хорошо.

Я почувствовала облегчение и одновременно вину.

Роман превращал каждую заботу в контроль. Теперь я делала то же самое с человеком, который пытался помочь.

— Прости.

— За что?

— За приказ.

— Это был не приказ.

— Был.

— Тогда плохо прозвучал.

Я почти улыбнулась.

Полиция вернулась через двадцать минут.

Квартиру открыть не удалось. Собственник сообщил, что сдал её на три месяца мужчине по имени Антон Беляев. Паспортные данные должны были проверить.

— Можно узнать его фотографию?

— После установления личности.

— А сейчас?

— Сейчас подайте ещё одно заявление с приложением сообщений.

— У вас уже два.

— Каждое новое обстоятельство фиксируется отдельно.

Мне захотелось спросить, сколько заявлений нужно, чтобы кто-то наконец остановил человека.

Но я видела: капитан не смеётся над нами. Он действительно делает то, что может в рамках правил.

Просто правила двигались медленнее страха.

Когда сотрудники ушли, Артём принёс из машины плотную плёнку.

Мы закрыли ею окна детской.

Комната сразу стала темнее.

— Соня расстроится, — сказала я. — Она любит смотреть на двор.

— Днём можно открывать шторы, если кто-то взрослый рядом.

— Я не хочу учить их, что за окном враг.

— Тогда скажем, что плёнка защищает от солнца.

— Зимой?

— Дети умнее, чем мы думаем.

— Именно поэтому они не поверят.

Артём прижал край плёнки к стеклу.

— Можно сказать правду.

— Какую?

— Что один человек нарушает границы нашей семьи и мы делаем дом безопаснее.

«Нашей семьи».

Он произнёс это автоматически.

Не своей.

Не нашей с ним.

Но от слова стало тепло.

— Ты сказал «нашей», — заметила я.

Артём замер.

— Имел в виду вашей.

— Я поняла.

Он продолжил работу.

Телефон завибрировал.

Тамара Леонидовна прислала сообщение:

«Срочно проверьте почту. Пришёл ответ на запрос по паспортам».

Я открыла письмо.

На имя Сони и Миши действительно были поданы заявления на оформление заграничных паспортов.

Подпись заявителя — Роман Воронцов.

Дата подачи — за три недели до поездки в Сочи.

— Он готовил всё заранее, — прошептала я.

Артём подошёл ближе.

— Что?

Я показала экран.

— Для чего ему паспорта?

— Он скажет, что для отдыха.

— Но мог предупредить.

— Тогда ты бы запретила выезд.

— Именно.

Я позвонила адвокату.

— Что делать?

— Запрет на выезд уже зарегистрирован. Без вашего согласия границу они не пересекут.

— Уверены?

— Официально — нет.

— А неофициально?

— У вашего мужа много ресурсов, но я пока не вижу признаков, что он собирается совершать уголовное преступление.

— Он фотографирует детей из чужого дома.

— Мы не доказали, что это он.

— На снимке его почерк.

— Предположительно.

— Вы снова говорите языком, в котором ничего нельзя назвать прямо.

— Потому что в суде каждое прямое обвинение требует подтверждения.

— А как мне жить до подтверждения?

Тамара Леонидовна помолчала.

— Максимально предсказуемо. Меняйте маршруты. Не оставляйте детей с людьми, которых нет в согласованном списке. Сообщите саду, что забирать могут только вы, ваша мать и няня. Установите камеры в квартире и возле двери.

— Я превращу дом в крепость.

— Временно.

— Роман всё равно найдёт способ.

— Возможно.

— Это должно меня успокоить?

— Нет. Это должно заставить вас перестать реагировать на каждый его ход отдельно и увидеть систему.

Я посмотрела на фотографию детей в сообщении.

— Какая система?

— Он создаёт у вас ощущение, что находится везде. Что знает всё. Что любое сопротивление бессмысленно.

— Он действительно знает всё.

— Нет. Он знает то, что ему удаётся собрать. И показывает только то, что производит нужное впечатление.

— Разница небольшая.

— Огромная. Всеведущего противника победить нельзя. Человека с людьми, деньгами и ошибками — можно.

— Какие у него ошибки?

— Он уже совершает одну.

— Какую?

— Слишком хочет, чтобы вы боялись.

После разговора я долго смотрела на тёмное окно напротив.

Если Тамара Леонидовна была права, Роман показывал не только силу.

Он показывал необходимость этой силы.

Человек, который уверен в себе, не нанимает наблюдателя, чтобы узнать, кого целует бывшая жена.

Не фотографирует детей.

Не подбрасывает угрозы.

Не строит вокруг женщины невидимую клетку после того, как сам ушёл.

Роман не отпускал меня не потому, что любил.

Он боялся потерять власть.

И страх делал его менее осторожным.

Я ещё не знала, как использовать это.

Но впервые увидела не стену.

Трещину.

Вечером мама привезла детей.

Соня сразу заметила плёнку.

— Почему окно стало мутным?

— Чтобы нас не фотографировали, — сказал Миша раньше, чем я успела придумать объяснение.

Мама посмотрела на меня.

Я опустилась перед детьми.

— Один человек нарушил правила и сделал снимок без разрешения.

— Папа? — спросила Соня.

Я не могла солгать.

Но не могла и обвинить его без доказательств.

— Мы пока не знаем.

— Папа всегда фотографирует нас, — сказал Миша. — Иногда тайно.

— Когда?

— В Сочи. Он сказал не смотреть, а сам снимал, как мы говорим про тебя.

Я почувствовала холод.

— Что именно вы говорили?

— Спрашивал, где лучше жить.

— И что вы ответили?

Соня опустила голову.

— Я сказала, что у папы больше игрушек.

— А я сказал, что у него машина быстрее, — добавил Миша.

— Это не значит, что мы хотим уйти, — быстро сказала дочь. — Он спросил только, где лучше.

Я обняла её.

— Вы можете говорить всё, что думаете. Я не рассержусь.

— Даже если у папы лучше?

— Даже тогда.

— А тебе не будет грустно?

Мне уже было.

Но ребёнок не должен отвечать за чувства матери.

— Взрослые справляются с грустью сами.

Миша подошёл к окну и прикоснулся пальцем к плёнке.

— Теперь нас не увидят?

— Нет.

— А мы их?

— Тоже нет.

Он задумался.

— Значит, мы все спрятались.

Эта фраза осталась со мной на весь вечер.

Когда дети уснули, Артём собирался уходить.

Я стояла у двери, не желая открывать её.

— Останься, — сказала я.

— Проверка ещё не закончена.

— Я знаю.

— Тогда нельзя.

— Мы всё время живём так, будто Роман уже судья.

— Не ради него. Ради детей.

— Он добился, что я боюсь пригласить человека на чай.

— Ты не только на чай приглашаешь.

Щёки вспыхнули.

— Откуда знаешь?

— По тому, как смотришь.

— Самоуверенно.

— Возможно.

Мы стояли слишком близко.

Я слышала его дыхание.

— Я устала ждать, когда мне разрешат жить, — сказала я.

— Тогда живи.

— Это не ответ.

— Ответ.

Артём провёл пальцами по моим волосам.

Осторожно, словно проверял, не отстранюсь ли.

Я не отстранилась.

— Но сегодня я уйду, — сказал он.

— Почему?

— Потому что ты просишь меня остаться из страха.

— А если не только?

— Тогда попросишь снова, когда не будешь смотреть на окно каждые десять секунд.

Он коснулся губами моего лба.

И вышел.

Я закрыла дверь.

Проверила два замка.

Потом третий раз посмотрела в глазок.

На лестнице никого не было.

Но через минуту пришло новое сообщение с неизвестного номера:

«Он ушёл. Умный мальчик».

На этот раз под сообщением не было фотографии.

Вместо неё — аудиофайл.

Я включила.

Сначала услышала шум.

Потом голос Романа.

— Когда она окончательно сорвётся, дети сами попросятся ко мне.

Второй голос принадлежал Павлу Громову.

— А если не сорвётся?

Роман тихо рассмеялся.

— Сорвётся. Я знаю, куда давить.

Запись оборвалась.

Я прослушала её ещё раз.

Потом третий.

Не потому, что не верила ушам.

Потому что впервые получила не намёк.

Не фотографию.

Не чужое толкование.

Его собственные слова.

Он не хотел доказать, что я плохая мать.

Он хотел сделать меня такой.