Глава 33. Суд начинается

До суда прошло четыре месяца.

За это время снег растаял.

Соня перестала спать с включённым светом.

Миша больше не проверял дверь каждую ночь, хотя иногда просыпался и приходил в нашу комнату.

Мама вернулась домой, но носила в сумке маленький газовый баллончик и отказалась садиться в автомобили с затемнёнными стёклами.

Инга открыла клинику.

Мой проект напечатали в архитектурном журнале.

Это был небольшой материал — четыре фотографии и короткое интервью. Но когда я увидела своё имя под заголовком, долго смотрела на страницу.

Не «жена Воронцова».

Не «мать близнецов».

Вера Андреевна Соколова, дизайнер.

После развода я вернула девичью фамилию.

Детям оставила фамилию отца.

Кто-то мог бы назвать это слабостью.

Для меня это было признанием: их происхождение нельзя вычеркнуть вместе с браком.

Артём повесил страницу в рамку над моим столом.

— Это ужасно, — сказала я.

— Почему?

— Я выгляжу так, будто знаю, что делаю.

— Иногда знаешь.

— Сними.

— Нет.

— Это мой кабинет.

— Мы договаривались, что стены общие.

— Ты используешь соглашение против меня.

— Учусь семейной жизни.

Он жил с нами уже два месяца.

Первую неделю спал в отдельной комнате, пока дети не спросили, почему взрослые притворяются.

Потом мы поговорили с психологом.

Объяснили близнецам, что любим друг друга и хотим быть вместе.

Соня спросила, будет ли свадьба.

Миша — получит ли Артём право запрещать ему планшет.

— Нет, — сказал Артём. — Это останется маминой тяжёлой обязанностью.

— Тогда хорошо.

Принятие оказалось не торжественной сценой.

Просто ещё одна зубная щётка.

Большая чашка на кухне.

Инструменты в шкафу.

Человек, который знал, где лежит жаропонижающее, но всё равно спрашивал меня перед тем, как дать детям лекарство.

Роман писал им письма из изолятора.

Передавал через адвокатов рисунки, книги и короткие записки.

Первые три я не отдала.

Психолог сказала, что решение нельзя принимать только из моего страха.

Мы прочитали письма вместе.

В них не было признания вины.

«Папа временно не может быть рядом».

«Взрослые допустили ошибки».

«Скоро мы снова увидимся».

Я хотела разорвать.

Но дети имели право знать, что отец думает о них.

Поэтому мы обсуждали каждую фразу.

— Какие взрослые ошиблись? — спросил Миша.

— Папа пишет неопределённо.

— А ты?

— Я тоже совершала ошибки. Но похищение организовал он.

— Он написал, что спасал нас.

— Вы чувствовали себя спасёнными?

Сын покачал головой.

— Тогда доверяй своему опыту.

Этому я учила их вместо ненависти.

Не верить громкому голосу только потому, что он уверен.

Слышать себя.

В первый день суда возле здания собралось много журналистов.

Фамилия Романа была известна. Похищение детей, частная охрана, тайная слежка и вооружённое противостояние на загородной базе превратили наше дело в историю, которую обсуждали публично.

Я не давала интервью.

Павел заключил соглашение со следствием и признал участие в подготовке давления, но отрицал знание о насильственном похищении.

Кирилл признал почти всё.

Шатов — проникновение и слежку.

Евгений передал серверные данные.

Валерия стала ключевой свидетельницей.

Роман не признал ничего.

Его привели в зал под конвоем.

Он был в строгом костюме. За месяцы в изоляторе похудел, но сохранил осанку.

Когда вошёл, журналисты зашептались.

Он нашёл меня взглядом сразу.

Я сидела рядом с Тамарой Леонидовной.

Артём находился в другом ряду, чтобы защита не могла утверждать, что он влияет на мои показания.

Роман посмотрел на него.

Потом снова на меня.

Улыбнулся.

Едва заметно.

Старый сигнал.

«Мы оба знаем, кто здесь главный».

Я не отвела глаз.

Но и не ответила.

Суд начался с установления личности обвиняемых.

Роман говорил ровно.

Место рождения.

Образование.

Семейное положение.

Двое детей.

На последних словах его голос дрогнул.

Настояще или нет, я уже не пыталась определить.

Это больше не было моей задачей.

Прокурор читал обвинение долго.

Незаконный сбор сведений о частной жизни.

Организация проникновения в жилище.

Принуждение и давление на свидетелей.

Организация похищения детей группой лиц.

Незаконное лишение свободы.

Подготовка фальсификации доказательств.

Причинение вреда маме в рамках нападения.

Попытка воспрепятствовать расследованию.

Каждое предложение звучало почти невероятно.

Будто речь шла не о человеке, которого я ждала с работы.

Когда судья спросила, признаёт ли он вину, Роман поднялся.

— Не признаю.

— По всем пунктам?

— Я действовал исключительно в интересах своих детей. Отдельные сотрудники превысили полномочия и пытались использовать семейный конфликт для личной выгоды.

Кирилл усмехнулся в другой части зала.

Роман продолжил:

— Моя бывшая супруга находилась под влиянием адвоката, нового партнёра и лиц, заинтересованных в получении доступа к моему бизнесу. Представленные записи смонтированы или истолкованы вне контекста.

Он создал новую реальность за несколько минут.

В ней снова был разумным отцом.

Я — управляемой женщиной.

Все остальные — заговорщиками.

Раньше меня поразила бы убедительность.

Теперь я видела швы.

Его версия требовала, чтобы десятки людей независимо лгали об одном и том же.

Чтобы серверы подделались.

Камеры ошиблись.

Ребёнок придумал подсказку.

Мама сама потеряла сознание.

Телефон случайно хранил планы похищения.

Чем больше фактов появлялось, тем сложнее становилась его ложь.

Он не заметил, когда сила истории превратилась в её слабость.

Первым допрашивали Евгения.

Он рассказал о записях переговоров, сервере, слежке и приказах удалить данные.

Адвокат Романа спрашивал:

— Вы получили от Веры Соколовой деньги?

— Нет.

— Обещание помощи?

— Нет.

— Вы боялись уголовной ответственности?

— Да.

— Значит, заинтересованы переложить вину на моего подзащитного?

Евгений посмотрел на Романа.

— Я заинтересован больше не делать то, что он приказывает.

— Это не ответ.

— Для меня — ответ.

Потом выступил Шатов.

Он признал, что следил за квартирой, снимал детей и вошёл по изготовленному ключу.

— Кто дал распоряжение? — спросил прокурор.

— Кирилл.

— А Кириллу?

— Не знаю.

— Вам показывали переписку?

— Нет.

Адвокат Романа удовлетворённо кивнул.

Но прокурор открыл сообщение из телефона:

«Денис входит, забирает папку и диск. Без контакта с объектом. Р. С. согласовал».

— Кто обозначен инициалами Р. С.? — спросил он.

Шатов посмотрел на Романа.

— Роман Сергеевич.

В зале стало тихо.

Роман не шевельнулся.

На третий день давала показания Валерия.

Она прошла мимо меня, не останавливаясь.

Встала перед судом.

Рассказала о начале отношений.

О том, что Роман обещал развестись.

О слежке.

О плане давления.

Об угрозах.

О документах детей.

Адвокат спросил:

— Вы испытываете личную неприязнь к обвиняемому после разрыва помолвки?

— Да.

— Значит, заинтересованы в обвинительном приговоре?

— Я заинтересована, чтобы он не смог сделать это с третьей женщиной.

— Вы ревновали к бывшей супруге?

— Да.

— Лгали ей?

— Да.

— Вступили в отношения с женатым мужчиной?

— Да.

Защитник на секунду растерялся.

Валерия не оправдывалась.

Не пыталась выглядеть хорошей.

Именно поэтому её словам верили.

— Значит, вы способны на обман, — сказал адвокат.

— Способна. Поэтому сохранила телефон и фотографии, чтобы мои слова проверили.

Она посмотрела на Романа.

— Он научил меня, что одного рассказа недостаточно.

После заседания я догнала её в коридоре.

— Ты была сильной.

— Я вся мокрая от пота.

— Это не исключает.

— Он смотрел так, будто меня нет.

— Его способ наказать.

— Раньше работал.

— А теперь?

Валерия подумала.

— Теперь я знаю, что существую даже тогда, когда он отказывается видеть.

Мы не обнялись.

Не нужно было.

Она ушла к Инге, которая ждала у лестницы с кофе и выражением человека, готового оскорбить любого журналиста.

На четвёртый день вызвали меня.

Перед входом в зал Артём коснулся моей руки.

— Не смотри на него, если не хочешь.

— Хочу.

— Зачем?

— Чтобы он видел: я говорю не за его спиной.

Я вошла.

Дала присягу.

Назвала имя.

И начала с гостиницы.

Не потому, что измена была преступлением.

Потому что там началась цепь решений, в которой Роман каждый раз выбирал право над людьми.

Я говорила о квартире.

Деньгах.

Детях.

Сочи.

Слежке.

Ключе.

Опеке.

Гостинице.

Похищении.

Голосе дочери.

Подсказке Миши.

Доме номер четыре.

И о встрече в изоляторе, где он предложил мне изменить показания.

— Почему вы отказались? — спросил прокурор.

— Потому что дом и деньги не могут быть ценой за ложь о том, что пережили мои дети.

— Вы хотите мести за измену?

Я посмотрела на Романа.

— Когда-то хотела, чтобы ему было так же больно, как мне. Потом поняла: месть требует сделать чужую боль своей целью. Моя цель — чтобы он не смог повторить это.

Адвокат защиты поднялся.

— Вы ударили моего подзащитного?

— Да.

— На глазах ребёнка?

— Да.

— Значит, проявляли агрессию?

— Да.

— Находились в эмоционально нестабильном состоянии?

— Я находилась в сильном стрессе и совершила недопустимый поступок.

— Разве это не подтверждает опасения отца относительно вашей способности воспитывать детей?

— Нет.

— Почему?

— Потому что я признала поступок, извинилась перед ребёнком, обратилась к психологу и больше не повторяла. Ответственность отличается от безошибочности.

В зале кто-то зашевелился.

Адвокат продолжил:

— Вы вступили в отношения с Артёмом Лавровым вскоре после ухода мужа?

— Да.

— Допускали его ночное пребывание рядом с детьми?

— Один раз после конфликта в доме их отца. Затем мы начали отношения и позже стали жить вместе после консультации с психологом.

— Вам известно, что Лавров был участником аварии, в которой погибли его жена и дочь?

— Да.

— Вы считаете его безопасным для детей?

— Да.

— Несмотря на проявленную им агрессию в отношении Романа Воронцова?

— Роман толкнул его первым. Артём остановил руку и не ударил в ответ.

— У вас личная заинтересованность обелить партнёра?

— У меня личная заинтересованность говорить правду о человеке, который находится рядом с детьми.

Адвокат подошёл ближе.

— Вы сказали, что хотите, чтобы обвиняемый не мог повторить свои действия. То есть желаете лишить его свободы?

— Я желаю, чтобы суд назначил наказание по закону.

— Уклончивый ответ.

— Нет. Я считаю, что человек, организовавший похищение детей, нападение на мою мать и преследование семьи, должен находиться в тюрьме.

Роман впервые отвернулся.

Защитник сел.

Судья спросила:

— Хотите что-то добавить?

Я посмотрела на близнецовую фотографию в папке перед собой.

— Да. Всё это время обвиняемый говорил, что действовал ради детей. Но он ни разу не спросил их, чего хотят они. Когда сын оставил мне подсказку, это был не выбор матери против отца. Это был ребёнок, который пытался выйти из ситуации, созданной взрослым. Прошу суд не позволить снова назвать его страх любовью.

Я закончила.

Когда проходила мимо Романа, он тихо сказал:

— Ты довольна?

Я остановилась.

Судья подняла голову.

— Не разговаривайте со свидетелем.

Я могла пройти.

Но ответила:

— Нет.

И это было правдой.

Победа не выглядела счастьем.

Она выглядела как возможность наконец перестать проигрывать.