Глава 15

1987

Тепловоз чем-то громко лязгнул и зашипел с переходом на долгое пыхтение, как громадное животное, недовольно сопящее и бурчащее на всех вокруг, а Эрин снова вздрогнула и нервно заозиралась.

— Детка, не бойся, все хорошо, это всего лишь электричка, которая нас отвезет к нашему будущему счастью, — рассмеялся я, обняв покрепче и поцеловал в макушку.

На самом деле, я мысленно скакал по перрону одуревшим от счастья зайцем, вопя дурниной “Она согласилась! Моя девочка согласилась!” и расцеловывая всех вокруг, в том числе и сам тепловоз в его чертовы фары, и только страх вспугнуть свою удачу заставлял хранить относительную невозмутимость.

Недели моих уговоров, даже уж скорее, упертого бараньего долбежа в мозг моей княжны закончились. Мне не влом было бы месяцами и годами ее убеждать, потому что нам вместе быть, и с этого я сдохну, но не сойду. А чтобы наше вместе имело шансы на жизнь, я должен перестать быть человеком. Эрин ругалась, объясняла аргументировано, уходила от меня с психом и клятвенными обещаниями забыть обо мне на веки вечные, возвращалась, орала, шараша своей силой, требуя и думать забыть об обращении, даже упрашивала, пытая ласками так, что чуть кукухой не поехал от кайфа. В смысле сильнее, чем и так было с момента нашей с ней встречи. Но я не соглашался ни заткнуться, ни перестать добиваться своей цели. И она уступила.

— Мне бы твою уверенность, — пробурчала моя княжна, чихнула и пожаловалась. — Я не боюсь. Просто шум оглушает. И это механическое чудище воняет адски, я почти ничего не чую сквозь это. И все люди вокруг… они так близко… Это нормально вообще, вот так приближаться и даже касаться без позволения?

Народу реально на перроне было огромное количество, хотя даже не выходной, но лето и разгар сезона дач и походов, грибов-ягод, так что желающих податься из города на природу было предостаточно, и нас то и дело пихали, толкали, задевали сумарями, и это еще мы даже в вагон загружаться не начали. Я резво вертелся, стремясь принять все на себя, но моей девочке все равно доставалось, а ее зацелованные мною губы изгибались в зарождающемся оскале, благо я прятал ее лицо на своей груди.

Эх, походу, лучше бы я тачку угнал, раз на собственную ещё не заработал, чтобы добраться до окрестностей чертовой Малой Пищухи на своих колесах, но тогда велика была вероятность, что пришлось бы удирать от гайцов, а хрен знает, как в такой ситуации среагировала Эрин. Она и так была вся как граната с уже выдернутой чекой, я ее боялся из рук и на секунду выпустить, чтобы не рванула.

Мне сложно представить каково это для нее — очутиться внезапно в толпе людей, учитывая, что прежде она особенно к ним и не приближалась-то. Рассказывала, что только иногда наблюдала издали на ночных пробежках в истинной форме за всякими гуляками. Но сама же сказала, что так гораздо больше вариантов запутать следы и не позволить нас выследить ее соплеменникам. Даже вариант с такси отвергла. На мой вопрос, как она объяснила свою отлучку из стаи, Эрин только сверкнула на меня своими охерительными глазищами и промолчала. Мне было стыдно и за ее дискомфорт, и за то, насколько откровенно нелегко ей далось решение все же обратить меня, но бешеное торжество, что добился своего, что будет наконец, как отчаянно хотел, перекрывало все с лихвой.

Я прижался губами к ее скуле, скользнул ими по щеке, мгновенно заводясь и желая добраться до жара ее рта, кайфуя от того, как захват моей княжны вокруг моего торса мигом стал почти железным, сообщая насколько же легко она тоже увлекается, но гнусавый женский голос из динамика объявил посадку, и пришлось отстраниться.

— Ну все, детка, двинули, — со вздохом сказал я, аккуратно опустил темные солнцезащитные очки с ее лба на переносицу, скрывая поразительные девичьи глаза, и подхватил тяжелый рюкзак с асфальта.

Не слишком стесняясь толкаться, оттесняя от Эрин людей, завел ее в вагон электрички и успел отхватить нам место сразу у входа, спиной к остальному вагону и без лавки напротив. Самый козырный вариант в нашем случае. Ехать нам было три с половиной часа, и первое время Эрин все еще походила на готовую лопнуть острыми железными осколками натянутую пружину, прислушивалась к галдежу вокруг, принюхивалась и отслеживала всех проходящих. Ее явно коробило присутствие чужих прямо за спиной. Но я обнял ее и втянул в поцелуй, нахально переключая все внимание на себя, забив на косые взгляды и даже ворчание какой-то тетки, поборницы общественной морали, которую мы якобы нагло попирали. И дальше время пути для нас летело незаметно между новыми поцелуями, только и лови момент вовремя тормознуть, и разговорами шепотом.

— В чем смысл того, что ваши са… парни приносят привлекающим их женщинам цветы? — спросила Эрин, когда на первой же остановке в вагон вошла парочка — парень в спортивном костюме и невысокая конопатенькая девчонка со здоровенным растрепанным букетом в руках, явно надранным ее кавалером прямо по пути.

— М?

— Ну ты говорил, что хотел бы ходить ко мне сам и с цветами, как у людей принято. Еще и что-то про конфеты. Конфеты для меня еще понятно. Они не мясо, конечно, но их тоже можно съесть и получить энергию, а цветы? Это нечто ритуальное?

— Э-э-эм… — я почесал уже слегка заросший подбородок, озадачиваясь. Вот никогда не размышлял на эту тему. — Они просто красивые. Девушки же любят все красивое, разве нет?

Эрин глянула искоса мне в глаза, заставив ощутить себя тупарем. Насколько могут быть разными наши представления обо всем вокруг, в частности взгляды на то, что красиво. У них вообще в ходу это понятие, в смысле красивое как таковое, без какого-нибудь еще практически-полезного свойства?

— То есть, с пищей это никак не связано? Тогда почему конфеты? Или же это просто изменившаяся в процессе развития человечества традиция и раньше принесенные растения ели, люди ведь всеядные, как крысы.

— Понятия не имею, — фыркнул я от ее сравнения. — Просто ты хочешь сделать девушке приятное и даришь цветы. И это некоторым образом повышает твои шансы на се… сблизиться.

— Каким? — с явно натуральным любопытством уточнила она.

— Ну… кто-то ценит, что тебе важно ее порадовать. Наверное. А другие очень обращают внимание насколько они дорогие, типа, значит ты не жлоб, будешь и дальше ее баловать подарками. А конфеты… ну они всегда могут сработать, как намек пригласить на чай. А где чай, там и вероятность секса резко возрастает. Интимная обстановка, за чаем, может, и винцо последовать, разговорчики там, касания сначала, якобы случайные. Взаимное соблазнение, короче. Хотя чаще это парень соблазняет, а девушка это ему позволяет, — поделился я прошлым опытом и усмехнулся, в который раз осознав, насколько же он и рядом не стоял с тем, как у нас с Эрин все понеслось.

— Очень странные у вас брачные игры, — заметила моя дикая красавица после краткого раздумья. — Мужчина должен потратить как можно больше денег на нечто совершенно бесполезное, чтобы повысить свою привлекательность, а не проявить себя как сильнейший. Как его платежеспособность связана с сексом? Разве можно как-то купить выносливость или умение удовлетворить партнершу? И что значит — девушка позволяет? Не испытывает влечения к партнеру, но подчиняется?

— Блин, не прямо подчиняется, детка, — как-то стремно из ее уст это прозвучало, хотя… я ведь и сам всегда считал денежно-трахательные отношения откровенно стремными. Но кому-то ведь подходит и так. — Ну бывает, что девушка просто выбирает мужчину не сердцем и телом, а разумом по ряду желаемых признаков, среди которых как раз состоятельность, статус и щедрость не на последнем месте, как гарантия финансовой безопасности. У вас разве такого нет?

— Что касается статуса, то да, похоже. Прим и самые сильные из саргов могут брать в свою постель и в пару любых свободных са… женщин, и большинство из них сами стремятся привлечь их внимание. Но даже при отсутствии такового прим может подчинить себе партнершу, у него есть на это право.

— В смысле изнасиловать по сути? — опешил я.

— Нет. Это не то. Ментальная сила прима заставит ее чувствовать желание.

— Ну охереть! А где разница?

Эрин глянула на меня немного недоумевающе, явно не понимая в чем я усматриваю проблему.

— Ей не будет плохо в процессе, она сама этого станет хотеть. Стать фавориткой прима очень престижно и поднимает положение в иерархии стаи мгновенно, — объяснила Эрин мне с таким видом, будто я не понимал элементарных вещей.

— А ты со мной не проделала эту штуку? — странно, но даже от мелькнувшей мысли, что она мне мозги свернула этой своей силой, страшно не стало. Свернула и свернула, все равно люблю до смерти уже.

— Нет. Я как раз тебя все время оттолкнуть пыталась. Но не вышло.

— Супер, что не вышло, — ухмыльнулся, поцеловал ее кратко, но меня все еще чуток подрывало, так что спросил: — А как же любовь? Вдруг эта невольная фаворитка или фаворит любит кого-то другого?

— Рус, эта любовь… ну она нечто очень ваше, чисто человеческое. — Эрин нахмурилась так, что ее серебристые брови почти сошлись, и я тут же захотел исправить это прикосновением губ. — Сильное влечение, идеальное совпадение темпераментов, собственничество, желание сохранить и защитить — это мне понятно. А любовь… вот, что это?

Внутри резко похолодало, и в то же время гневно заклокотало, грозя бомбануть не по-детски. Да, я добился от Эрин согласия на обращение, но, выходит, и все на этом пока. Пока!

— То есть, мы сейчас едем превращать меня в твоего фаворита? Такого, чтобы подольше не вышел из строя и не ломался, когда увлечешься? — каких же, сука, сил стоило мне спросить это внешне спокойно.

— Ты сам все время настаивал на этом. Почему злишься теперь? — все же уловила мои эмоции Эрин.

Вот как же она не понимает, насколько мы уже друг в друге, одна нервная система, один кровоток, одно будущее, никак по-другому. Вошло, совпало, срослось необратимо, поврозь уже нежизнеспособно, но вместе — совершенно, наш космос. Ничего, после обращения у меня будут годы и годы для того, чтобы ей это уперто доказывать.

— Просто уточняю, как это выглядит с твоей стороны. Общих планов твоих на жизнь это, выходит, не меняет?

— А как бы могло? Я прима, Рус, мое предназ…

— Ага, я помню. Продолжить свой примовский род, и бла-бла-бла … — схватил ее за подбородок и не поцеловал — сожрал резкий выдох с готовыми сорваться словами, раня жадной грубостью обоих. Вкус, соль, кровь, жар, невесомость — все это наше, больше ничье.

— Молодые люди, ведите себя прилично! Вокруг дети! — отрезвил меня визгливый голос все той же тетки, и я с трудом, но оборвал поцелуй, а Эрин, которую я уже почти оказывается затащил на свои колени, вернулась на место.

Не будет у тебя никого другого, княжна моя, пока я живу-дышу уж точно. Но хер ли воздух сотрясать громкими словами. Женщину перед фактом ставить нужно. Сделал дело, смел с дороги всех соперников и препятствия, а потом уже лупи себя в грудь и показывай — вот, любимая, живем дальше хорошо, без вариантов.

На нужной нам станции сошло еще человек двадцать, и все мы загрузились в древний желтый автобус, который ходил всего дважды в день, как раз ко времени прибытия электричек. Асфальт, хоть и изрядно раздолбанный, закончился сразу по выезду из райцентра, дальше началась зубодробительная убитая гравийка, по которой ехать было километров тридцать, и сразу же по обеим сторонам дороги пошел густой лес.

Я не бывал в Малой Пищухе с восьмого класса, после похорон деда, к которому меня обычно отправляли родители почти на все лето, вместо всяких там пионерских лагерей. Но нужный отвилок, проходимую только пешком или на лесовозе, дорогу-просеку все же узнал сразу, громко свистнул водиле, прося тормознуть и нас высадить. Нас проводили любопытными взглядами и наверняка в деревне будут болтать, но очень вряд ли, чтобы нас смогли выследить сородичи Эрин до этого места и взять след, что приведет их к дедовской землянке.

Точнее, землянка была еще партизанская, со времен войны, дед ее просто поддерживал в божеском состоянии, используя как охотничью заимку. Не факт конечно, что за последние шесть лет там все не пришло в негодность и не обвалилось, но место там само по себе удачное и требованиям Эрин соответствовало. Уединенное, от жилья далеко, до деревни больше двадцати кэмэ даже напрямки по лесу, просто так туда никто не забредет — грибных и ягодных мест нет поблизости хороших, рыбачат местные поближе к деревне, а охотничий сезон еще не открыт, разве что браконьерить кто может, но тогда сам он себе злой Буратино, если что.

Эрин в лесу мигом расслабилась и с явным удовольствием начала принюхиваться и озираться. Очки сняла, сунула в сумку, покосилась на меня лукаво заблестевшими цитриновыми глазами и вдруг сорвалась с места, моментально скрываясь за деревьями. Я и крикнуть не успел, только рот раззявил в изумлении и от ее финта и от той скорости, с какой она передвигалась.

— Эй, детка! Нам не в ту сторону! — очнувшись, проорал я в лес, но ответа не получил.

Однако, спустя минуту опять подофигел, когда на просеку выпрыгнула серебристо-серая здоровенная зверюга с сумкой Эрин в зубах и заступила мне дорогу. Блеснула на меня с явной хитрецой золотисто-желтыми глазами и, бросив свою ношу, уставилась в лицо. Потом сладко потянулась, демонстрируя мощь и совершенство великолепного хищника, зевнула, засветив набор охерительно острых белоснежных клыков, и уселась напротив. Это что, княжна моя? Какое-то испытание, не очкану ли в последний момент, увидев своими глазами и настолько близко средь бела дня, кем потом обращусь? Не-е-е, этим меня точно не напугаешь.

Бросил скатку с палаткой, бухнулся на колени, потянулся обхватить ее шею и кайфанул, зарывшись пальцами в роскошную шерсть. Ощущения… охренеть странные какие. Разумом понимаю, что касаюсь зверюги в мохнатой шкуре, но все такое родное и знакомое, потому что хоть кожа ее нежная под пальцами, хоть мех, а все это она, моя Эрин, это знание на уровне куда как глубже поверхности рассудочной.

— Эрин, ты у меня пипец какая красивая, — пробормотал, утыкаясь лицом в мех. — И пахнешь собой, даже сейчас. Но зубищи конечно — долбануться можно, что за аппарат по обвалке мяса. Кусай хоть понежнее, а то отхватишь что-нибудь ценное для обоих.

Волчица фыркнула, боднула лбом меня в плечо, легко опрокидывая на спину, и, выкрутившись из объятий, ломанулась опять в лес. Я поднялся, огляделся, заметил мелькнувшую между стволами серебристую молнию, собрал наше барахло и пошел дальше. Эрин же так и носилась вокруг меня туда-сюда, то перемахивая дорогу в один прыжок, то проносясь так, чтобы игриво задеть боком по бедру, то исчезала, то появлялась. Короче, вела себя, походу, как внезапно оказавшаяся и засидевшаяся взаперти… волчица, ага. Уж собакой я ее и мысленно назвать не рискну, а то точно откусит бошку глупую. И ее откровенное, такое животно-естественное ликование перекидывалось и на меня, заставляя смеяться совершенно беспричинно и глупо, да и к ногам, вроде как, те самые крылатые сандали кто прифигачил, как у греческого бога какого-то из школьной программы. Эта заросшая просека — наша дорога к счастью, и ни хрена я не собираюсь скрывать прущую из меня радость на этом пути.

Землянку Эрин нашла сама, и к моменту, как я туда дотопал, выгнала вон нескольких верещащих мелких зверушек, что унеслись, не дав себя рассмотреть. Рыкнув им вслед, она поймала мой взгляд и, шагнув навстречу, дала таки снова увидеть это чудо — превращение из зверя в мою княжну. Тогда на пустыре я был весь на адреналине, да и темнело уже, плюс не ожидал ничего подобного. А сейчас, при свете дня, во всех подробностях…

— Ошизеть можно… — пробормотал, роняя все, в том числе и собственную челюсть.

Всего-то несколько мгновений, за которые серебристая шерсть стала текучей полупрозрачной дымкой, заструившись вниз по телу прекрасного зверя, но прежде чем она коснулась земли у когтистых мощных лап, те стали аккуратными изящными ступнями, и навстречу мне уже поднималась еще более прекрасная в своей бесподобной наготе моя Эрин, все так же удерживая неразрывно наш визуальный контакт. В моей башке и вообще во всем теле, в душе произошло что-то… Хрен знает… слов такому не подобрать, зашатало прямо, понесло невесть куда, земля вон из под ног. Обращение моей любимой, как будто и по мне с головы до ступней прокатилось, а потом обратно шибануло в черепушку, вышибая бешеной, совершенно особенной похотью вскипевший мозг.

Дернул плечами, скидывая рюкзак, рванул из-под ремня и через голову футболку, шагнул, вжал обманчиво хрупкое тело своим в стену и… все.

В ум пришел мокрый, задыхающийся, аж колбасило от изнеможения и мощи только что пережитого. Эрин у стены землянки, руки раскинуты, тонкие пальцы впиваются в замшелые бревна едва их не кроша, ее нога на моем бедре, я навалился на нее медведем неуклюжим, и мы еще одно целое.

— Будет же потом еще лучше, да? — прохрипел, откуда-то зная ответ. — Когда тебе себя больше не нужно станет контролировать, и можно будет все.

— Будет. Когда мне уже не нужно будет контролировать тебя, — я только успел обрадоваться, что она сказала “когда”, а не если, а моя княжна добавила. — Если ты все еще будешь хотеть меня.

Я отстранился и фыркнул насмешливо. А кого же еще? Будто с того момента, как ее встретил, для меня возможны варианты.

— Что, сначала обустроимся, костерок разожжем и поесть сварим, а к ночи уже кусаться? — предложил, с усилием отрывая глаза от обнаженного тела любимой.

— Нет, — покачала она головой. — Есть тебе пока не стоит, да и костер в переходном состоянии способен напугать. А в установке палатки или обустройстве лежанки смысла нет. Сложи все наши пожитки в землянке, чтобы зверье не добралось, покажи мне в каком направлении ближайшее жилье и раздевайся совсем. Если не передумал, конечно, что будет с твоей стороны очень и очень разумно.

— Да кому оно нужно, разумное это, — хохотнул, спихивая с бедер джинсы, еще не застегнутые после секса.

Тряхануло раз, другой, от понимания-изумления, неужто вот оно, уже, вот так сразу, без всякой подготовки и возможности морально настроиться. Одна секунда, когда все же стало ссыкотно, ведь один шаг — и больше не человек я, но потом эта нервная щекотка мигом обратилась в предвкушение, все более жадное с каждой секундой.

— Ну и как это будет, а, детка? — спросил, скинув и ботинки и оборачиваясь к Эрин. — Лицом к лицу или ты сзади? Мне сесть? Лечь? Стоять?

— Тебе вещи сначала занести и подвесить, чтобы всякая живность не растрепала, — закатила глаза моя княжна.

— А? О, точно. Я сейчас, мухой метнусь, — подхватив все наши пожитки, я рванул по ступенькам вниз в землянку, на ходу запихивая свое барахло в сумку к вещам Эрин и кайфуя от неизведанного прежде ощущения мха под босыми ногами.

Быстро прицепил рюкзак и сумки к специально вбитым в потолочные балки крюкам, развернулся… Точнее почти это сделал, и тут в меня врезалось нечто жуткое, утробно рычащее так, что кишки узлом свернуло мигом, отзываясь каким-то совершенно первобытным ужасом, из генетической памяти, видать. А мгновением позже, еще до того, как очутился на полу на четвереньках, в изгибе шеи взорвалась такая дикая боль, что отрубился, не успев и заорать из-за спастически сжавшихся легких.

Первые несколько раз из беспамятства меня выкидывало, похоже, на считанные мгновения, потому что вытерпеть дольше то, что тут же наваливалось, было невыносимо. Мозг тут же вскипал, не в состоянии уместить все, что начинало в него ломиться от всех органов восприятия. Тела, его отдельных частей вообще не чувствовал — один какой-то сгусток боли. Только и находил глазами лицо склоняющейся надо мной Эрин, которую почему-то теперь видел в черно-серо-белых тонах, и моментально опять отрубался, осознавая и помня в своем пекле исключительно главное — она рядом.

— Тихо, Рус, просто расслабься и лежи, дай своему разуму привыкнуть, — Эрин говорила шепотом, но все равно каждый звук лупил мне не просто голым — обваренным кипятком нервам нещадно, и я заорал, кажется, закрывая ладонями уши.

Но это ничуть не помогло, в черепе все равно грохотало, грозя его вот-вот разорвать, и, как будто этого трындеца было мало, еще и запахи принялись душить и раздирать бронхи. Перед глазами серое марево, в котором хаотично сверкают багровые вспышки, и это гадство сводит с ума, пробуждая и нагнетая такое свирепое темное бешенство, что хочется уничтожить, разорвать все вокруг.

Вдруг в моем кошмаре, всего на миг мелькнуло бледное лицо любимой, скользнул по сознанию ее аромат, принося крошечное облегчение, но оно было слишком кратким. Боль, адский шум, отбирающие кислород запахи нахлынули с новой силой и не выдержав этого, я рванул куда-то практически вслепую, полыхая от лютой жажды разрушать.

Врезался в преграду, раз, еще и еще, сверху снова навалилась дикая тяжесть, вжимая в землю не столько весом, сколько какой-то иной силой, превращающей мое тело в тряпку. Темнота.

Снова серый свет, новая попытка вырваться из заполненной вонью и грохотом ловушки, опять сила, спеленавшая и обездвиживающая почти.

— Рус, любимый, ты должен научиться отфильтровывать звуки и запахи. Сейчас это просто твое же сердце, твое дыхание, шум твоей же крови. Научись не слышать их, попробуй услышать для начала меня.

Серьезно? Вот этот безумный шум всего лишь мой собственный организм? И воняю тоже я? Ну, тогда не понимаю, как моей княжне не противно рядом находиться.

— Да не принюхивайся ты! — приказала Эрин. — Просто начни дышать, игнорируй запахи пока, твой мозг еще не готов их анализировать. Просто. Дыши.

Вместо этого я продрался сквозь мешанину, витавшую вокруг, и поймал снова аромат любимой. Вцепился в него, как брошенный на дно зловонного колодца канат и стал вытягивать себя по миллиметру из сраной западни.

— Р-р-разговаривай со мной! — велел Эрин.

— Ты удивительно быстро справляешься, Рус. Поразительно просто, — а-а-а-да-а-а, в первый канат вплелся еще один, укрепляя, утолщая его, давая мне все больше площади для захвата, наливая воображаемые мышцы мощью, чтобы тащить себя наверх все быстрее. — Я изучала летописи, там было сказано,что если обращенный переживает первую острую фазу заражения, то вторая фаза перестройки длится больше недели, а ты преодолел ее всего за три дня!

А я говорил тебе, что справлюсь и ты должна в меня верить, детка. Говорил и скажу снова, как только смогу нормально языком ворочать. А еще зацелую тебя и оттрахаю зверски, за то, что так долго сомневалась.

— И уже дважды перекинулся. На несколько секунд пока, но все равно, это уму непостижимо, ведь трое суток всего прошло… — едва заметное серое пятно где-то там, где моя Эрин, становилось все отчетливее и ярче, ее голос почти изгнал грохот внутри, а аромат окутывал, становясь единственным, что я обонял. Он защищал и давал силы. — Я видела твоего зверя, Рус. Он бесподобен! Столько мощи, я едва смогла подавить тебя и удержать. Хочу тебя нового. Прямо горю вся от желания.

Глупенькая моя княжна, тебе не нужно меня удерживать, меня от тебя никакой силой не отодрать. Что-то мелькнуло на моем горизонте — серебряный проблеск на сером, как Луна на затянутом тонкой облачной дымкой небе, вроде бы нечто поначалу едва различимое, но если поймал глазами — уже не упустишь. А через мгновение осознание — это лицо склоняющейся надо мной Эрин! Я — наверх, к ней, в ее прикосновения, которые начал ощущать внезапно, как и все свое тело наконец, врываясь в новую общую реальность.

— Это просто невозможно! — потрясенно смотрела на меня вроде бы все теми же глазами цвета солнца и меда любимая, но, похоже, прежде я не видел и десятой части их красоты и сияния.

Ее красоты, настолько ошеломляющей, объемной что ли, истинной, той самой, о которой я прежде только интуитивно догадывался, и той, что не только в чертах лица и изгибах тела. Она — сама моя Эрин, и видеть теперь мне это не может помешать даже почти полная темнота в землянке, потому что не одними глазами я это воспринимаю отныне.

— Нет ничего невозможного для нас, детка, — язык еле ворочался в пересохшем рту, но поцеловать ее хотелось невыносимо.

Однако, следующий вдох сообщил мне или точнее напомнил, как от меня разит, в том числе и из нечищеной пасти, и я вскочил на ноги. Хорош лежать тут и смердеть, так и до полного отвращения у любимой долежаться можно.

— Черт, да как ты со мной только все это время высидела, разит же как на помойке! — возмутился, шагнул и начал валиться лицом вперед, запутавшись в ногах.

— Ну куда ты рванул, Рус! — Эрин легко подняла меня за руку с пола и подставив свое изящное, но такое крепкое плечо, помогла начать подниматься по замшелым ступеням. — У тебя же еще вся нервная система перестраивается, и координация пока паршивая из-за шока от смены формы туда-сюда. Ты же, считай, родился заново, нужно время для ориентации в пространстве.

Мой единственный ориентир, детка, — ты и наше счастье, так что все у меня охренеть как круто!

Дверь распахнулась, солнечный свет влупил мне по глазам и мозгу, и тут же ноги подломились снова, согнуло в рвотном позыве. Ладно, я, походу, рано обрадовался, что уже все супер. Но ничего, это все лишь частные, проходящие мелочи. Главное свершилось.