Глава 16

Наши дни

— Рус! — я резко обернулась на смутно знакомый мужской голос и увидела в дверном проеме высокого рыжего мужчину, которого действительно узнала . Один из тех, кого Рус прежде звал другом. И, судя по его не слишком изменившемуся внешнему виду и запаху, он — обращенный. — Указания какие-нибудь будут?

— Ты обратил своих друзей? — возмущенно спросила я. — Как тебе такое и в голову то пришло?

— А что не так? — вместо Руса ответил мне рыжий. Дерзость неслыханная, мало того, что вошел без позволения, так еще влез в разговор двух примов. — Мы с Русом не разлей вода с детсада, друг за друга в лоскуты порвем. Вместе хоть в пекло пойдем и сроду не кидали, как некоторые присутствующие тут сте…

— Васек, стоп! — рыкнул Рус, а нахал пошатнулся и охнул от импульса его ментальной силы, слегка изумленно на него зыркнув. — Приведите сюда золотого ребенка. Аккуратно, не мните, но со всеми мерами безопасности, чтобы не вырвался и не начудил. Но перед этим обыщите тщательно машину Эрин, отгоните в гараж, если ничего опасного не найдете и снимите на всякий случай аккумулятор и заприте.

— Сделаем, — буркнул рыжий и развернулся, но зыркнул на меня через плечо. — Тебе лучше вести себя очень мило с Русом, чистопородная, он ведь тут единственный, кто рад тебе и гарант твоей неприкосновенности.

— Васек! — на этот раз ментальный порыв был похож на мощный пинок под зад дерзкой дворняжки. — Не сметь никому так говорить с Эрин!

— Я ни в каких гарантиях не нуждаюсь. Жизнь обрыдла — попытайтесь посягнуть на мою неприкосновенность. Буду рада слегка размяться и указать вам место, псины.

— Ну-ну, много вас таких борзых… БЫЛО. — огрызнулся рыжий и хлопнул входной дверью.

— Если ты не будешь оскорблять моих людей, то и они станут воспринимать твое присутствие здесь с меньшей агрессией.

— Меня должно волновать то, как меня воспринимают твои обращенные прихвостни, которых ты не можешь или не хочешь на место поставить? У Курта за подобное поведение любой бы расплатился целостностью своей шкуры и это минимум.

Даже для собственных ушей я прозвучала какой-то заносчивой дрянью, причем насквозь фальшивой, учитывая в каком положении пребываю в реальности, однако, бурлящую внутри ярость удавалось загнать вглубь, но не утихомирить.

— Я, конечно, тот еще безбашенный псих в моменты гнева, но мне нет нужды доказывать собственную силу своим же насилием физическим или ментальным. Это все для врагов. Мне не нужны слепое подчинение, подхалимаж и страх вокруг. Со мной все по собственному осмысленному выбору и ради права жить как раз без страха за себя и близких, и оглядки на чистокровных, что считают своим законным правом распоряжаться жизнью обращенных. Звучит немного пафосно, но факт.

— Хочешь сказать, что каждому из сотен обращенных тобой ты объяснил, что за ад его ждет в процессе, и что, вероятно, он этого не переживет, а у тебя все равно нашлось столько чокнутых, желающих распрощаться со своей человечностью? Ради чего, Рус? Ради долгой жизни и превосходства над другими людьми?

Стоило мне произнести в запальчивости имя когда-то отчаянно любимого и Рус резко вдохнул, прикрыв на мгновение глаза, будто переживая нечто мощное, а его реакция зацепила и меня. Этот вдох, рваный, жадный, как после долгой задержки дыхания… Он вырывался у него всегда, стоило нам коснуться друг друга в моменты встреч. Такая, казалось бы, мелочь, но меня чуть в истинную ипостась не швырнуло от остроты воспоминания.

— Сотен обращенных? — неподдельно удивился Дикий, усаживаясь на подоконник и жестом предлагая мне сесть напротив. Еще одна болезненная отсылка к нашему прошлому, игнорировать которую я не в состоянии, как бы не старалась. — Княжна моя, я лично обратил только своих ближайших друзей. Все остальные члены нашей стаи — бывшие рабы твоего племени чистокровных. Бесправные обращенные, освобожденные нами в тех стаях, что мы разгромили за эти годы. И, кстати, возвращаясь к вопросу о том, что я, мерзавец такой кровавый, и переубивал кучу безвинных хранимых Луной — считаю, что все они заслужили то, что получили. Превращать, отнюдь не по доброй воле, заметь, людей в бесправную и бесплатную рабсилу, секс-игрушки или просто устраивать загонные охоты на них, тренируя древние инстинкты своих подрастающих выродков — не есть хорошо на наш общий взгляд. И принцип “глаз за глаз” считаю справедливым. Они получили исключительно то, что старательно заслуживали сотнями лет.

— Тогда чем твои нападки заслужили Курта? Со времен моего деда у нас не было обращенных… — я запнулась, решив не произносить “исключая тебя”. — Мы больше сотни лет не практикуем упомянутые тобой охоты и, в принципе, стараемся по минимуму контактировать с человеческим сообществом, а уж тем более не льем неоправданно их крови.

— Опять Курта! — рявкнул молниеносно разъярившийся Рус, но так же быстро и взял себя под контроль. — Я на твоих драгоценных Курта и не нападал еще, Эрин. Так, немного мы вас прощупали, оценивая как противников, и немного отщелкали по задранным носам, сбивая спесь и вынуждая чуток подвинуться с территорией. И не тронули бы… — он качнул головой и нахмурился, будто задаваясь каким-то вопросом. — еще неопределенное количество времени, если бы вы не начали первыми.

— Мы ничего не начинали, я же сказала.

— Подозреваю, что ты не обладаешь всей полнотой информации не только о том, что происходит вокруг, но и о том, что твориться прямо-таки под твоим носом, княжна моя.

— Это невозможно у Курта! Никто и ничего не стал бы скрывать от примов у нас!

— Это невозможно у Курта! — скривившись пренебрежительно, передразнил меня Дикий. — Тогда скажи мне, Эрин, кто убил и растерзал за последние тридцать лет больше сотни человеческих женщин в окрестностях вашей территории?

— Что? — опешила я. — Я ничего не знаю о таком!

— Ну вот, а утверждаешь, что никто у вас не утаил бы информацию и крови людской не льет, — ухмыльнулся Рус. — Тогда ты, может быть, знаешь кто и зачем убил моего друга Потапа и шестерых бойцов из его команды, которые как раз занимались последние месяцы выслеживанием этого паскудного зверя? Ты помнишь, Тапка, а, Эрин? Здоровенного такого детину, доброго увальня, который сроду сам не затеял ни одного конфликта и никого не обидел первым?

Я помнила его. Смутно, лишь общие черты и то, что он всегда краснел, дико смущаясь в моем присутствии, почти всегда молчал, отвечая на вопросы друзей односложно, но веско как-то, создавая впечатление существа не склонного к пустому сотрясению воздуха болтовней. А еще я ощущала тогда силу его привязанности к Русу и помнила, что раздражал Потап меня куда меньше, нежели дерганный и шумный рыжий Васек.

— Мне жаль твоего друга, честно. Но это не Курта. Зачем нам это? Тем более сейчас. Я согласилась вернуться и привезти в стаю Эрика только потому, что последние годы установилось перемирие.

— Откуда вернулась, Эрин? — мгновенно вцепился в оброненные мною слова Рус, поймав мой взгляд своим — жадным с лихорадочным каким-то отблеском, — Где ты скрывалась столько лет, не позволяя мне отыскать себя?

Звук множества тяжелых шагов, загрохотавших по крыльцу, оборвал наш диалог. Я развернулась ко входу, ожидая появления сына, и с трудом заставила себя оставаться на месте и не вскрикнуть, когда увидела его наконец. Вживую он выглядел еще хуже или же его опять избили, наплевав на приказ Руса. А может, подавляя сопротивление. Отвратительная, унижающая его и рвущая мое сердце полоса ошейника, предотвращающего обращение, мутно блеснула на его шее, лицо и едва прикрытое каким-то тряпьем тело в ранах и разноцветных гематомах, губы разбиты, один глаз заплыл, светлые длинные волосы повисли побуревшими от крови сосульками. Еще одна, явно причиняющая жуткое жжение полоса серебра на его талии, а цепи к ней прикрепленные в руках конвоиров, которые обезопасили себя перчатками. Твари! Фантомные боли во всех тех местах, где пострадал мой ребенок, обожгли мое тело, и только огромным усилием воли удержала себя на месте, не бросившись на сволочей, истязавших мое единственное дитя.

— Какого хрена?! Почему щенок в свежей крови? — загрохотал голос Руса за моей спиной.

— Ублюдок вздумал снова драться, босс, — ответил мужчина, чей голос я уже слышала при телефонном разговоре. — И не вся эта кровь его собственная. Засранец едва горло не перегрыз Валентину.

— Зачем ты пришла сюда? — перекрыл их переговоры звенящий лютой яростью голос Эрика. — Ты рехнулась? Как ты могла подчиниться требованию этой оборзевшей дворняги, будто жалкая подножная?!

— Что? — я опешила, и от реакции Эрика на мое появление, и от того, что мой выросший вне стаи мальчик в принципе мог узнать о позорной практике иметь подножных — униженных до предела за какие-либо провинности хранимых Луной, чье положение было едва ли не хуже рабов-обращенных.

Каждый стоящий выше в иерархии стаи имел полное право подвергнуть их любой форме насилия, выплескивая природную агрессию нашего племени. Мерзкий древний обычай, запрещенный так же моим дедом, постановившим, что среди Курта нет и не может быть слабаков и тех, кто готов терпеть унижения. Агрессию следует направлять на врагов.

Все это едва успело промелькнуть в моей голове, а Рус уже метнулся неуловимой глазом молнией к Эрику и, стиснув его за горло трансформировавшейся в когтистую лапу конечностью, вздернул над полом, как тряпичную куклу.

— Не смей так говорить с ней, сученыш!

Я рухнула в обращение раньше, чем сделала следующий вдох, прыгнула ему на спину, сшибая и заставляя отпустить сына. Навалилась, метясь нанести фатальный укус ровно в то место, где когда-то оставила метку обращения. Успела заметить, как в последний миг, уже в нашем падении, Рус умудрился отшвырнуть Эрика в руки своих саргов, проревев — “Не вмешиваться!” , а мгновением позже мы уже покатились по полу, сцепившись в звериной ипостаси, пытаясь убить друг друга.

Хотя нет… Пыталась лишь я, а Рус уворачивался, блокировал мои укусы и броски, отшвыривая от себя раз за разом, но как будто не в полную силу даже, как если бы строго контролировал свои движения и щадя меня, что приводило только в еще большее бешенство. Длилось это несколько секунд, которые понадобились ему для того, чтобы наконец сбить уже меня с лап и навалиться сверху всей физической тяжестью и ментальной мощью и совершенно обездвижить.

Я рвала мышцы и лупила наотмашь своей силой в ответ, под яростные вопли и мат беснующегося в оковах Эрика, и болезненный вой саргов Дикого, которым доставалось от нас обоих на ментальном уровне, но вырваться не могла. Мощь Руса была чудовищной, он буквально размазал меня, МЕНЯ по полу во всех смыслах, не нанеся при этом не единой сколько-нибудь серьезной раны. Просто удерживал, ожидая когда выдохнусь и, как бы это унизительно ни было, но через не знаю уж сколько времени бесполезного сопротивления, мне пришлось признать его превосходство и замереть, демонстрируя покорность.

— Не смей! Не смей подчиняться ему! — надрывался Эрик, пока его конвоиры стремительно приходили в себя, вскакивали с колен, натягивая цепи.— Не смей! Дерись! Дерись! Убей ублюдка! Не сдавайся или ты не мать мне после этого! Ненавижу тебя!

— Убрать его отсюда! — приказал едва разборчиво от рыка Рус, снова с легкостью обратившись лишь частично и продолжая держать меня под собой.

— Да будь ты проклята! — продолжал отчаянно биться и орать Эрик, — Значит правда все, что они говорили о тебе! Ты не мать мне, не прима — подстилка безмозглая просто!

— Заткнись, ублюдок неблагодарный или сдохнешь сейчас же! — вскочил на ноги Рус, шагнув к нему и это вернуло мне хоть часть буквально выжатых им из меня сил.

Но впавший в полное неистовство Эрик не подчинился и продолжил сыпать оскорблениями в мой адрес и рваться навстречу явно уже точно готовому его прикончить Русу. Я отчетливо, всеми обнаженными сейчас нервами ощутила эту его темную готовность. Обратившись, я тоже взвилась на ноги и встала у него на пути, оскаливаясь и упираясь ладонями в грудь.

— Нет! Не тронь! Не позволю!

— И как же ты меня остановишь? — перевел на меня полыхающий лютым ртутным пламенем взгляд Рус, делая новый шаг и вынуждая меня пятиться.

— Он твой сын!

— Ложь! — вырвалось категоричное отрицание и у сына, и у Руса в унисон, но оно заставило на мгновенье застыть обоих.

— Умоляю! Не тронь! — прошептала одними губами, прощаясь навсегда со своей тайной и достоинством.

— Убрать. И пальцем не трогать! — отрывисто, как выплюнув, рявкнул Рус.

Подчиняясь и воспользовавшись внезапным оцепенением Эрика, сарги Дикого смогли таки уволочь его за цепи из дома, а Рус изменился в лице, сосредоточившись уже исключительно на мне, излучая, кажется, еще большее бешенство, чем только что.

Секунда-другая, я не отводила глаз, позволяя лютому ртутному пламени его гнева хлестать меня беспощадно, порождая ответную свирепую бурю во мне.

— Если ты думаешь, что солгав об этом спасешь своего ще… — прорычал Рус и в этот момент наши огненные бури вдруг соприкоснулись и мгновенно слились, схлопнувшись в нечто непреодолимо единое, вместо того, чтобы взаимно аннигилироваться или начать сражаться.

Я рванулась ему навстречу, влекомая этой неимоверной мощью, обняла-захватила, вгоняя ногти в кожу и беспощадно столкнула наши рты, не жалея ни его, ни себя ни капли.

Соленым до горечи, болезненно жгучим, опустошающим до самых неимоверных глубин, уничтожающим любое раньше-сейчас-потом — вот каким был на вкус наш первый спустя все эти годы поцелуй. Да и не поцелуем он был — отчаянным прыжком в бездну.

— Даже если чтобы его спасти… — прохрипел Рус, отрываясь на секунды и загребая мои волосы на затылке, — Даже если ненавидишь… Похрен, поняла? Не отпущу!